<<
>>

Только суд И НИКТО иной

Действующее законодательство безоговорочно закрепляет за судом основную, решающую роль в осуществлении правосудия по уголовным делам. Суд — единственный орган правосудия. “Правосудие в Российской Федерации осуществляется только судом”, — устанавливает ст.
118 Конституции. Это очень важная гарантия для человека, привлекаемого к уголовной ответственности, так как он заранее знает, что решать его судьбу может только суд в соответствии с установленной законом демократической процедурой, обеспечивающей обвиняемому право на защиту. — Ссылка на Конституцию — аргумент очень веский, но, согласитесь, формальный. А если бы Конституция предоставила такое право другому органу, скажем, прокурору, вы бы тогда стали доказывать, что именно прокурор наиболее компетентен решать этот вопрос? Нет, не стал бы. По той простой причине, что ваше допущение о возможности в Конституции как-то иначе определить, кто уполномочен признать гражданина виновным, т. е. преступником, не имеет под собой никаких оснований (политических, юридических, нравственных и т. п.). Нормы Конституции — не плод субъективных желаний отдельных личностей, а стройная, внутренне согласованная, проникнутая духом демократизма система предписаний, отражающая объективные закономерности нашего общественного и государственного развития. Основной Закон исходит из про веренного опытом наиболее разумного распределения обязанностей, функций между различными органами государства. Даже неюристу ясно, что, когда решается вопрос, виновен человек в совершении преступления или не виновен и если виновен, то какого наказания он заслуживает, это и есть правосудие. А вопрос о виновности, как мы знаем, должен решаться только судом, что и записано в ст. 49 Конституции. Записано логично и, главное, единственно правильно. И еще. Действующая Конституция впервые предусмотрела право гражданина на рассмотрение его дела предопределенным законом судом.
“Никто, — сказано в ст. 47, — не может быть лишен права на рассмотрение его дела в том суде и тем судьей, к подсудности которых оно отнесено законом”. Это право, широко известное на Западе (см., например, ст. 101 Конституции ФРГ), никогда не фигурировало у нас, даже теоретически, среди прав человека и гражданина. Практика же в необходимых случаях обращалась к нормам главы второй УПК “Подсудность”, где предусмотрены различные основания и способы изменения установленной законом подсудности уголовных дел. Среди них — изъятие вышестоящим судом любого дела, подсудного нижестоящему суду, из этого суда и принятие его к своему производству или передача дела из одного нижестоящего суда в другой. Причем основания изменения подсудности сформулированы беспредельно широко: "... в целях наиболее быстрого, полного и объективного рассмотрения дела, а равно в целях наилучшего обеспечения воспитательной роли судебного разбирательства дела” (ст. 44 УПК). Это практически исключало возможность проконтролировать действительную надобность в изменении подсудности. Более того, в такой неопределенности потенциально заложены неограниченные возможности для манипулирования делами и судами в политических, карьеристских и иных далеких от правосудия целях. А где же радение о законных интересах обвиняемого? А где его право быть уверенным, что никакому другому суду, кроме того, который определен законом, не будет позволено распорядиться его достоинством, имуществом и тем более жизнью? Об этом в УПК не было ни слова. Только после изменений и дополнений, внесенных в Кодекс в декабре 1996 г., установлено, что изменение подсудности может иметь место лишь с согласия обвиняемого. Но вернемся к вашему вопросу, почему осуществление правосудия — функция именно суда, а не прокурора. При знавать виновным и подвергать наказанию прокурорам не дано не потому, что они хуже, чем судьи, разбираются в законах. Отнюдь нет. Прокуроры тоже юристы, причем все с высшим образованием. И знаний, и опыта им не занимать. А вот место их среди должностных лиц государственных органов совсем иное, чем у судей, условия, в которых они работают, тоже своеобразные, непохожие на условия судебной деятельности, иная в органах прокуратуры внутренняя организация, система подчиненности и взаимодействия.
Главная задача Генерального прокурора Российской Федерации и подчиненных ему прокуроров — осуществлять надзор за исполнением законов федеральными министерствами и ведомствами, представительными (законодательными) органами субъектов Российской Федерации, органами местного самоуправления, органами контроля, должностными лицами, а также за соответствием законам издаваемых ими правовых актов. Прокуратура осуществляет надзор за исполнением законов органами, которые занимаются оперативно-розыскной деятельностью, ведут дознание и предварительное следствие. Прокуроры участвуют в рассмотрении дел судами. Наконец они осуществляют надзор за исполнением законов в местах лишения свободы и при исполнении иных мер наказания, назначаемых судом (ст. 1 Федерального закона “О прокуратуре Российской Федерации”, принятого 17 ноября 1995 г.). Чтобы обеспечить единство законности в стране, прокуроры должны быть независимы от местных органов, они должны подчиняться только центру. Поэтому прокуратура Российской Федерации составляет единую централизованную систему с подчинением нижестоящих прокуроров вышестоящим и Генеральному прокурору РФ, который назначает всех прокуроров (ст. 129 Конституции). Для обеспечения единства законности на всей территории страны такая жесткая централизация, такой способ подбора должностных лиц не только полезны, но и необходимы. А для осуществления правосудия, для решения вопроса о виновности по совести, по убеждению и главное — независимо от вышестоящего начальства? Тут, очевидно, принцип назначения по вертикали и вытекающая из него строгая подчиненность уже не годятся. -Ну а следователь? То, что вы уже рассказывали о его сложном труде, когда он буквально по крупицам собирает доказательства, систематизирует и оценивает их, — ведь это, по существу, та же исследовательская работа, которую выполняет суд, рассматривая дело. Почему же следователю не предоставлено право признавать виновным? Прежде всего надо подчеркнуть, что следователь, как и прокурор, не обладает тем крайне важным условием для полной самостоятельности и независимости, которое обеспечивается судьям особым порядком наделения их полномочиями (об этом мы поговорим чуть позже).
Следователи, работающие в органах прокуратуры, внутренних дел, безопасности и в налоговой службе, действуют под надзором и процессуальным руководством прокуроров. Кроме того, административной властью в отношении их пользуются начальники соответствующих следственных отделов (отделений). Назначаются и увольняются следователи приказами вышестоящих прокуроров или начальников, от которых зависят аттестация следователей, их продвижение по службе и т. п. И хотя при решении некоторых процессуальных вопросов следователи имеют относительную самостоятельность по отношению к прокурору и начальнику следственного подразделения, все же независимости, подобной судейской, у них, конечно, нет. А без этого как же решать вопрос о виновности и тем более о наказании? Кстати, заметьте, в ст. 120 Конституции Российской Федерации принцип независимости и подчинения только Конституции и закону сформулирован применительно лишь к судьям. Ни к кому другому! Случайно? Нет, конечно. Вроде не так уж трудно было в той же Конституции записать, что независимость и подчинение только закону распространяются также на прокуроров и следователей. Но зачем записывать то, что явно не может быть осуществлено? Ведь нельзя требовать от прокурора или следователя подчинения только закону, если одновременно им вменяется в обязанность подчиняться вышестоящему прокурору или вышестоящему начальнику. В этом отношении судья, как мы уже говорили, — единственное в своем роде должностное лицо. Ему никто и ничего не вправе приказывать, он никому не подотчетен, его никто не может снять с работы. Даже вышестоящий суд, отменяя неправильный приговор, не вправе предписать, как повторно должно быть решено дело. Подлинное правосудие может осуществляться лишь в условиях, исключающих постороннее влияние на судей. Всякое давление, нажим на судей абсолютно недопустимы, и лица, виновные в таких незаконных действиях, подлежат строгой ответственности, вплоть до уголовной, независимо от их служебного положения и мотивов, которыми они при этом руководствовались. Но не только из-за его служебной подчиненности ст. 49 Конституции не назвала следствие наряду с судом в качестве органа, уполномоченного признавать кого-либо виновным в совершении преступления. Следственная работа действительно во многом сродни судебной. Однако между Jл:-: есть существенные, более того, качественные различия. Верно, что и на предварительном следствии, и в судебном разбирательстве действуют одни и те же принципиальные положения, основные правила, на которых базируется уголовный процесс в целом. Но проявляются эти принципы на следствии и в суде по-разному. Причем различия эти, с точки зрения реализации идей демократизма и общественного контроля, не в пользу предварительного следствия. Некоторые принципы на следствии вообще не применяются и применяться не могут, например уже рассмотренные нами независимость и подчинение только закону, другие используются ограниченно, с изъятиями. Иное дело — судебное разбирательство. Здесь принципы уголовного процесса претворяются в жизнь с максимальной широтой, с полным размахом и без малейших исключений. Собственно говоря, те или иные правовые требования потому и стали принципами уголовного процесса, что они свойственны, органически присущи именно судебному разбирательству. А тот факт, что не все из них полностью реализуются в других процессуальных стадиях, в том числе и на предварительном следствии, объясняется соотношением стадий процесса, среди которых судебное разбирательство играет главную, центральную, доминирующую роль. — Предварительное следствие требует больших затрат труда и времени. Многие дела вообще не доходят до суда, их прекращают в результате расследования. Неужели все это не дает оснований говорить о самостоятельном значении предварительного следствия, о его, если не ведущей, то, по крайней мере, равной с судебным разбирательством роли? Такой вывод был бы ошибочен, в корне неправилен. Первостепенное значение судебного разбирательства заключается вовсе не в том, что каждое дело обязательно должно быть проверено судом, а в том, что всегда, в любом случае при решении вопроса, возбуждать или не возбуждать уголовное дело, начинать или не начинать процесс, орган дознания, следователь и прокурор непременно учитывают и не могут не учитывать перспективу рассмотрения дела в суде. Тем более они учитывают эту перспективу, когда дело уже возбуждено и по нему ведется расследование. Все следственные действия совершаются таким образом и в такой форме, чтобы результаты их могли быть проверены и оценены в специфических условиях судебного разбирательства, максимально способствующих отысканию истины. Таким образом, верховенство судебного разбирательства по отношению к предварительному следствию выражается в том, что уголовный процесс не может возникнуть, если уже в момент решения вопроса о возбуждении дела видно, что исключена возможность рассмотрения его в суде. Конечно, в ходе расследования могут быть выявлены обстоятельства, диктующие необходимость прекращения дела до суда. Однако подобные случаи — естественные и даже неизбежные отступления от запрограммированного законом порядка, в соответствии с которым вопрос о виновности и наказании должен решаться только судом. Мы с вами, надеюсь, уже усвоили, что суд наделен большими и властными полномочиями. Если человек совершил преступление, суд покарает его за то, что он нарушил закон, причинил вред людям, обществу, государству. В некоторых случаях, когда преступление не очень тяжкое и подсудимый совершил его по несознательности или недомыслию, он может быть освобожден от наказания, но это опять-таки решает суд с учетом всех обстоятельств дела. Наконец, если на скамье подсудимых по ошибке или по чьему-то злому умыслу окажется невиновный, только суд может публично, во всеуслышание заявить о его полной и несомненной реабилитации, вернуть гражданину доброе имя, восстановить его во всех правах. Как же важно, чтобы судьба человека, которого обвиняют в совершении преступления, была вверена в надежные и честные руки, чтобы справедливость, и только справедливость была венцом каждого судебного дела! — Что для этого нужно? Многое. Демократические, отражающие потребности нашей обновляющейся жизни, четко сформулированные законы, ставящие во главу угла защиту прав человека. Умные, высокообразованные, интеллигентные судьи, правильно эти законы применяющие. Удобные, просторные, специально для судебных заседаний спланированные помещения в представительных зданиях, пусть хотя бы отдаленно напоминающих западные дворцы правосудия. Обеспеченность судов оргтехникой (аудио- и видеоаппаратурой, компьютерами, множительными установками и т. д.), средствами связи, транспортом, охраной. Нужно и многое другое, что в совокупности делает суд самостоятельным, властным, авторитетным учреждением, перед которым все — от дворника до Президента — снимают шляпу. Но самое главное, что необходимо суду для того, чтобы стать Судом с большой буквы, — независимость. Независимость от каких бы то ни было государственных структур, политических партий и других общественных объединений, отдельных, даже самых высокопоставленных должностных лиц. Только при условии подлинной, реальной независимости судей и осознании этой независимости окружающими судебное решение о виновности и наказании либо об оправдании станет восприниматься как справедливое, истинное, верное. Часть 1 ст. 120 Конституции устанавливает: “Судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону". Сформулированный здесь принцип состоит из двух органически взаимосвязанных элементов, разорвать, изолировать которые невозможно, ибо независимость судей обусловливается их подчинением только Конституции и закону, а такое подчинение реально лишь при условии, что они действительно независимы. Если бы судьи не подчинялись Конституции и закону, то их независимость фактически свелась бы к вседозволенности, голому усмотрению, произволу, что несовместимо с сущностью демократического правосудия. Мы уже листали некоторые страницы нашего прошлого и могли убедиться, что в советское время суд никогда не обладал независимостью, потому что и формирование судов, и их деятельность находились под постоянным контролем КПСС, ее “организующим, мобилизующим и направляющим” влиянием. Все без исключения судебные должности входили в пресловутую партийную номенклатуру, которая создавала привилегии прежде всего членам партии. Поэтому коммунисты составляли 85—90 % всех районных народных судей (остальные — комсомольцы) и 100 % судей вышестоящих судов. В силу своей принадлежности к КПСС все они были повязаны партийной дисциплиной и должны были руководствоваться не столько Конституцией и законом, сколько указаниями партийных комитетов. Именно система номенклатуры служила питательной средой для такого безотказного способа воздействия на судей, как “телефонное право”. Именно система номенклатуры формировала в стране безликую и карманную, целиком зависимую от партаппарата судебную власть. В прежних условиях, когда подбор кандидатов в народные судьи фактически находился в руках партийных функционеров, периодически проводимые выборы судей населением на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права были лишь ква- зидемократическим оформлением уже состоявшегося решения нескольких руководящих лиц. И даже если бы кандидатов на одну судебную должность было несколько (помните, как нас постоянно дурачили, предлагая “выбрать” одного судью, депутата и т. д. из одного кандидата?) — все равно при монопольном положении одной партии выбирать приходилось бы из тех, кто заслужил начальственное благословение и, значит, будет стараться быть угодным, иначе долго в судейском кресле ему не просидеть. Не хочу сказать, что теперь, после ликвидации тоталитарного режима, судебная власть обрела наконец полную самостоятельность и независимость. Нет, до этого нам еще далеко. Но принятый 26 июня 1992 г. Закон “О статусе судей в Российской Федерации”(с дополнениями и изменениями, внесенными в него законом от 21 июня 1995 г.), а также Федеральный конституционный закон “О судебной системе Российской Федерации” от 31 декабря 1996 г. заложили фундамент организации в стране нового суда, построенного на совершенно иных условиях подбора судей и особом порядке наделения их полномочиями. Чем же эти условия и порядок отличаются от прежних и что практически изменилось в нашем суде? Закон о статусе судей и действующая Конституция предъявляют к судье такие требования. Во-первых, он должен быть гражданином Российской Федерации; во-вторых, его возраст не может быть меньше 25 лет; в-третьих, он должен иметь высшее юридическое образование; в-четвертых, ему нужно обладать стажем работы по юридической профессии не менее 5 лет; в-пятых, до вступления в должность судьи ему необходимо сдать квалификационный экзамен; в-шестых, он не может быть одновременно депутатом любого представительного органа; в-седьмых, не допускается членство судьи в какой-либо политической партии или движении; в- восьмых, судье запрещено заниматься предпринимательской деятельностью; в-девятых, он не может совмещать работу в должности судьи с какой-либо другой оплачивав- мой работой, кроме научной, преподавательской, литературной и иной творческой деятельности; в-десятых, судья должен избегать всего, что могло бы умалить авторитет судебной власти, достоинство судьи или вызвать сомнение в его объективности, справедливости и беспристрастности. К судьям вышестоящих судов предъявляются еще более высокие требования: они должны быть не моложе 30 лет, а судьи Верховного Суда и Высшего Арбитражного Суда России — не моложе 35 лет и иметь стаж работы по юридической профессии не менее 10 лет. Что касается порядка отбора кандидатов на судебные должности и наделения судей полномочиями, то по Закону о статусе судей, скорректированному Конституцией и Федеральным конституционным законом “О судебной системе Российской Федерации”, он вырисовывается так. Отбор кандидатов осуществляется на конкурсной основе, т. е. на одну вакансию их должно быть не менее двух. Кандидат сдает квалификационный экзамен специальной комиссии, состоящей при органе юстиции. Персональный состав этой комиссии утверждается квалификационной коллегией судей. После сдачи экзамена и в зависимости от его результата, а также с учетом других требований, предъявляемых к кандидату в судьи, квалификационная коллегия либо рекомендует кандидата на должность судьи, либо отказывает в рекомендации. Заключение квалификационной коллегии вручается председателю соответствующего суда, который должен согласовать предлагаемую кандидатуру с законодательным (представительным) органом субъекта Российской Федерации. После этого все материалы направляются председателю Верховного Суда РФ или председателю Высшего Арбитражного Суда РФ (если речь идет о назначении судьи арбитражного суда), а они вносят свои представления о кандидатах Президенту Российской Федерации. Президент своими указами назначает всех судей федеральных судов, к числу которых относятся верховные суды республик, краевые и областные суды, суды городов федерального значения (Москва и Санкт-Петербург), суды автономной области и автономных округов, районные суды, военные суды, а также арбитражные суды. Судьи Верховного Суда и Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации назначаются Советом Федерации, т- е. верхней палатой парламента, по представлению Президента Российской Федерации, которое вносится на основании мнения соответственно председателя Верховного Суда или председателя Высшего Арбитражного Суда. И конечно, обязательно учитывается заключение квалификационных коллегий судей этих судов. — Вы который уже раз упоминаете квалификационные коллегии судей. Что это за коллегии, как они образуются и чем занимаются? Для выражения интересов судей как носителей судебной власти на основании Закона о статусе судей ими образуются органы судейского сообщества. Высшим органом такого сообщества является Всероссийский съезд судей, который созывается один раз в три года и избирает Совет судей Российской Федерации и Высшую квалификационную коллегию судей. В свою очередь в Верховном Суде РФ и Высшем Арбитражном Суде РФ проводятся собрания судей, которые избирают квалификационные коллегии этих судов. Наконец, на съездах (конференциях) судей субъектов Федерации (в республиках, краях, областях, автономной области, автономных округах, в Москве и Санкт-Петербурге) избираются квалификационные коллегии судей этих судов. В области, к примеру, квалификационная коллегия состоит обычно из 7—13 наиболее опытных, мудрых судей, которые избираются тайным голосованием на съезде (конференции) судей областного суда и районных судей этой области. Причем, чтобы судьи областного суда при решении спорных вопросов не имели преимуществ в силу своего служебного положения, их число в квалификационной коллегии должно быть равно числу судей районных судов (половина на половину). По этим же соображениям в квалификационную коллегию не могут быть избраны председатель областного суда и его заместители. Столь демократическая процедура формирования квалификационных коллегий судей необходима потому, что именно этим коллегиям доверено, по существу, распоряжаться судьбами судей, т. е. должностных лиц, назначаемых самыми высокими в стране инстанциями — либо Советом Федерации, либо Президентом. Мы уже знаем, что без положительного заключения соответствующей квалификационной коллегии ни один судья не может быть назначен на свой пост. Но и прекратить полномочия судьи вправе только соответствующая квалификационная коллегия. Без ее решения никто не может освободить судью от должности — ни Президент, ни парламент, ни правительство. Чтобы возбудить против судьи уголовное дело, привлечь его к уголовной ответственности, заключить его под стражу или под вергнуть приводу, Генеральный прокурор России должен каждый раз обращаться за получением согласия к соответствующей квалификационной коллегии судей. Не будет такого согласия — и судья сохранит свою неприкосновенность, как это гарантирует ему ч. 1 ст. 122 Конституции Российской Федерации. — Говорят, скоро появятся у нас и мировые судьи. Так ли это? Так. Федеральный конституционный закон “О судебной системе Российской Федерации” установил основные положения правового статуса мировых судей. Они относятся к судам субъектов Федерации, назначаются или избираются по местным законам и обслуживают население небольших судебных участков (поселков, деревень, нескольких улиц в городе и т. п.). Полномочия и порядок деятельности мировых судей должны быть определены федеральным законом и законами субъектов Федерации. Сейчас такие законы разрабатываются. Предполагается, что мировые судьи будут рассматривать самые простые гражданские и уголовные дела (взыскание алиментов, возмещение причиненного вреда, бытовые ссоры, мелкие кражи и хулиганство, самоуправство и т. п.). Процедура разбирательства у мировых судей будет простой и быстрой. При несогласии с решением мирового судьи можно подать жалобу в районный суд, который в таких случаях станет судом второй инстанции. Зато у районных судей появится больше времени для рассмотрения по первой инстанции действительно сложных дел, требующих немалого профессионального опыта и специальных знаний. — Вы ничего не сказали о сроке, на который назначаются судьи различных судов... Да, это очень существенно для обеспечения независимости судей. Советская доктрина и практика исходили из того, что судьи должны избираться на определенный срок (вначале он был равен трем, затем пяти, а в последнее Бремя десяти годам), обязаны регулярно отчитываться о своей работе перед избирателями или органом, их избравшим, и могут быть досрочно отозваны со своих постов. Такое нестабильное, подвешенное состояние заставляло судей при разбирательстве дел принимать решения, удовлетворяющие тех, от кого зависела их служебная карьера. Какая уж тут независимость! Чтобы покончить с таким ненормальным положением, Закон о статусе судей ввел доселе неизвестную нашему праву норму: “Полномочия судьи в Российской Федерации не ограничены определенным сроком...” (ст. 11). Этим же Законом была установлена несменяемость судей (ст. 12) и ликвидирована их подотчетность (ст. 1). Наконец-то над головами судей перестал висеть дамоклов меч очередных выборов. Наконец-то судья, принимая решение по конкретному делу, перестал чувствовать себя заложником тех сил, которые через определенное время прямо или косвенно будут решать его судьбу. — Предположим, кандидату в судьи удалось пройти все испытания (экзамен и проч.), но потом выяснилось, что он недостаточно образован, груб и вообще тугодум. Неужели до конца жизни такой судья останется на своем посту? Вопрос непростой. Да, согласен, какое-то число судей — пусть это будет 3—5 % — могут оказаться плохими. Но с этим придется мириться ради того, чтобы остальные 95— 97 % были на высоте положения, вершили суд самостоятельно, независимо от чьей бы то ни было воли, только по закону, убеждению и совести. В таком архитрудном деле издержки, увы, неизбежны — слишком большие ценности лежат на весах правосудия. И все же риск появления за судейским столом ремесленника от юстиции должен быть сведен к предельно возможному минимуму. Необходимо самым тщательным образом изучать и обобщать опыт применения действующего законодательства и на этой основе продолжить совершенствование механизма подбора кандидатов в судьи и наделения их полномочиями. Кстати, первая такого рода поправка к Закону о статусе судей была сделана парламентом по предложению Президента 14 апреля 1993 г. Тогда в отношении районных судей, назначаемых на должность впервые, было установлено, что свои полномочия они получают не бессрочно, а только на 5 лет (позднее, в 1995 г., 5 лет были заменены на 3 года), после чего могут быть назначены уже на неопределенный срок. Иными словами, для впервые назначаемого судьи введен, по сути, трехлетний испытательный срок, позволяющий проверить его на деле. И еще. В своей первоначальной редакции Закон о статусе судей не требовал от кандидата на должность район ного судьи какого-либо стажа практической работы. Есть высшее юридическое образование — пожалуйста, дерзай, подавай заявление. Однако Конституция 1993 г. решила, что для судьи специального образования мало. Необходимо иметь и стаж работы по юридической профессии не менее пяти лет. В 1995 г. такое дополнение было внесено и в ст. 4 Закона о статусе судей. Нет сомнений, что надо и дальше максимально ужесточать требования и условия, которым должны отвечать судьи. Почему бы, например, не повысить до 30 лет возрастной ценз для занятия должности районного судьи? Вряд ли к 25 годам юноша или девушка могут приобрести жизненный опыт, позволяющий докопаться до истинных, а не формально-юридических причин разбираемых в суде конфликтов. Трудно объяснить и одинаковые требования относительно стажа работы по юридической профессии, предъявляемые ныне к судьям районных и краевых (областных) судов. И те и другие должны иметь не менее 5 лет такого стажа. Но нужно ли доказывать, что судьи краевого (областного) суда, которым приходится рассматривать сложные дела о наиболее тяжких и опасных преступлениях (умышленные убийства при отягчающих обстоятельствах, похищение человека, террористический акт, бандитизм и т. п.), должны обладать большим профессиональным опытом, чем районные судьи, к компетенции которых закон относит уголовные дела о менее тяжких преступлениях? Можно предложить и некоторые другие конкретные способы более строгого подхода к подбору судей, сконструировать для этого дополнительные тонкие и надежные “фильтры”. Только таким путем нам удастся повысить качество и эффективность правосудия, усилить авторитет судебной власти, укрепить доверие к ней населения. Убежден, это сейчас — главное. Но и уже достигнутый уровень независимости и самостоятельности судей создает достаточно весомые гарантии вынесения ими справедливых решений. Таких гарантий, как вы, вероятно, убедились, у судей гораздо больше, чем у следователей и прокуроров. — В чем конкретно проявляются преимущества судебного разбирательства по сравнению с предварительным следствием? Возьмем, к примеру, такое важное условие правильного выполнения действий и принятия решений, как коллегиальность. Известно, что следователь действует единолично. Это обеспечивает оперативность, быстроту следствия, концентрирует в одних руках все рычаги сложного механизма обнаружения следов преступления и самого преступника, розыска похищенного имущества, предупреждения новых преступлений и т. д. Но единоличные действия связаны с единоличным же принятием решений. А здесь уже таится опасность ошибок. Когда решение принимает один человек, оно может оказаться и правильным, но как легко ему ошибиться, попасть под влияние первого впечатления, настроения, увлечься какой-либо одной версией расследуемого события и прийти к неверному выводу! А поправить его в этот момент некому... Иное дело — выработка решения сообща, коллегиально. Тут уж каждое обстоятельство, каждое предположение и сомнение проверяется и оценивается с разных сторон, с разных позиций. Появляется такой новый фактор, как взаимный контроль, и в результате возможность ошибки сводится к минимуму. С учетом этих соображений законодатель учредил суд как орган, действующий коллегиально. Правда, есть категория уголовных дел, которые рассматриваются районным судьей единолично. Это сравнительно несложные дела о преступлениях, наказываемых лишением свободы на срок до 5 лет или более мягким наказанием. Все же остальные дела, в том числе дела о преступлениях несовершеннолетних, рассматриваются коллегиально (ст. 35 УПК). — Коллегиально — это как? Собираются несколько судей и решают? Да, бывает и так. Если, например, на приговор районного суда осужденный, его защитник или потерпевший подал жалобу, то эту жалобу рассматривают в кассационном порядке три члена вышестоящего (краевого, областного и т. п.) суда. Если они признают приговор справедливым, то он вступает в законную силу, но это не исключает возможности его дальнейшей проверки. Вступивший в законную силу приговор проверяется в надзорном порядке, президиумом того же суда; в состав президиума входят несколько (обычно 7—9) наиболее квалифицированных судей. Таким образом, в указанных случаях, т. е. в кассационном и надзорном порядке коллегиальность действительно сводится к проверке решений профессиональными судьями. Однако основное содержание принципа коллегиальности заключено в том, что в состав суда, рассматривающего дело по первой инстанции, входят граждане — народные либо присяжные заседатели. Они могут участвовать в рассмотрении дела во всех тех случаях, когда оно по закону не относится к компетенции единоличного судьи. Народные и присяжные заседатели — конкретная реализация конституционного положения : “Граждане Российской Федерации имеют право участвовать в отправлении правосудия “(ч. 5 ст. 32). Как мы уже знаем, в районном суде коллегиально рассматриваются все дела о преступлениях несовершеннолетних и другие сложные дела. Применительно к районному суду коллегиальность означает участие судьи и двух народных заседателей. Причем заседатели имеют равные права с судьей, и решение принимается по большинству голосов. Никакого иного коллегиального состава в районном суде нет. Другое дело в краевом, областном и ином равнозначном им суде, т. е. в суде субъекта Российской Федерации. По закону (ст. 36 и 421 УПК) этот суд рассматривает дела о наиболее тяжких и опасных преступлениях: государственная измена, террористический акт, призывы к насильственному изменению конституционного строя, пропаганда войны, разглашение государственной тайны, бандитизм, массовые беспорядки, нарушение правил международных полетов, изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг, умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, похищение человека, изнасилование, повлекшее особо тяжкие последствия, или изнасилование малолетней, хищение предметов или документов, имеющих особую историческую, научную или культурную ценность, заведомо незаконный арест или задержание, принуждение к даче показаний, посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, угон воздушного судна и некоторые другие. Виновному в каком-либо из этих преступлений грозит, как правило, длительное лишение свободы, а в некоторых случаях даже смертная казнь. Ввиду возможного применения столь суровых санкций закон предоставляет обвиняемому право выбора: по его желанию дело в краевом, областном суде может рассматриваться либо судьей и Двумя народными заседателями, либо судьей и двенадцатью присяжными заседателями, либо, наконец, тремя профессиональными судьями. — Значит, обвиняемый вправе рискнуть и доверить решение своей судьбы народным или присяжным заседателям. Но в чем различие между ними? Ведь и те и другие представляют народ, население. Верно. Тем не менее различие есть и весьма существенное. Судья и два народных заседателя образуют единую коллегию, сидят в судебном заседании за одним столом, вместе решают все возникающие по ходу рассмотрения дела вопросы, вместе удаляются в совещательную комнату и там сообща определяют, виновен ли подсудимый в совершении преступления и какого наказания он заслуживает. Это, в принципе, неплохая форма участия граждан в отправлении правосудия. Но за долгие годы ее применения явственно обозначились и присущие ей недостатки, которые стали особенно заметны в нынешних условиях. Вообще с народными заседателями всегда было много проблем. По закону их избирают на собраниях рабочих и служащих по цехам, отделам, управлениям. Когда все предприятия были государственными, проводить такие собрания труда не составляло, как и сохранять за заседателями средний заработок по месту работы за время пребывания их в суде. Сейчас, как вы понимаете, это стало гораздо сложнее: зачем частным предприятиям, коммерческим банкам, акционерным обществам и т. п. лишняя головная боль? Но и раньше заседателями обычно “избирали” тех, от кого было мало проку на производстве — пусть сидят в суде, может, там хоть какую-нибудь пользу принесут. Теперь судьям уже не до проверки личных качеств заседателей, они днем с огнем ищут, как бы заполучить хоть какого ни на есть представителя народа. Доходит до курьезов. В Астрахани городской центр занятости обязался поставлять районным судам города народных заседателей, а суды — платить им за это. Оказывается, постановлением главы астраханской администрации участие в суде в качестве народного заседателя отнесено к разряду “общественной работы” наряду с уборкой урожая, озеленением территории и мойкой троллейбусов. Безработные, обрадованные возможностью поправить свое материальное положение, исправно стали посещать судебные заседания. Довольны были и администрация города, и руководители районных судов. В результате в 1995—1996 гг. с участием липовых “народных заседателей” (а среди них попадались и судимые) было рассмотрено около 3000 уголовных и гражданских дел. Все решения по ним теперь признаны незаконными и отменены. За грубое нарушение закона председатель суда Советского района Н. Сагинды- ков Высшей квалификационной коллегией судей лишен судейских полномочий. Но представляете, сколько потребуется сил, времени и средств, чтобы заново, по второму разу, рассмотреть такую массу дел с отмененными приговорами и решениями... — Ну, а если отвлечься от сложностей поиска народных заседателей (можно ведь придумать другой, более разумный порядок их выборов или назначения), то польза от них в суде все-таки есть? Как вам сказать... Конечно, есть. Но довольно ограниченная в силу самого правового положения народных заседателей. Уже было отмечено, что два народных заседателя вместе с судьей образуют единую коллегию, которая решает все вопросы дела. Такое “единение” чаще всего рождает инертность, безразличие заседателей, целиком полагающихся на профессионализм судьи, за спиной которого они чувствуют себя свободными от необходимости думать, взвешивать, решать. Кроме того, на двух заседателей достаточно просто оказать давление. На них могут воздействовать как заинтересованные в деле лица, так и сам судья, считающий свою оценку доказательств, свои выводы единственно правильными. Еще до начала судебного разбирательства именно судья определяет, кого из указанных в списке заседателей пригласить в суд— “ершистые”, как правило, не вос- требуются. Стоит судье добиться согласия хотя бы одного заседателя, как на его стороне образуется большинство, которое и решает судьбу подсудимого. Иначе с присяжными заседателями (их называют так потому, что они принимают в суде присягу). Присяжные оказываются в зале судебного заседания не по именному вызову судьи, а по воле случая, точнее, жребия. Списки присяжных составляются краевой, областной администрацией на основе списков избирателей. В них не включаются лица моложе 25 лет, а также те, кто имеет судимость. Из списков присяжных по их письменному заявлению исключаются лица, не владеющие языком, на котором ведется судопроизводство в данной местности, слепые, глухие, немые и т. д., лица старше 70 лет, военнослужащие, священнослужители, руководители органов представительной и исполнительной власти, судьи, работники правоохранительных органов и некоторые другие. Установив день, когда будет слушаться конкретное дело, судья дает указание своему аппарату обеспечить путем случайной выборки явку в суд не менее 20 присяжных заседателей. В назначенный день судья и стороны (прокурор-об винитель, подсудимый, защитник, потерпевший и др.) в начале судебного разбирательства формируют из числа вызванных лиц — путем выслушивания их самоотводов, заявления им мотивированных и безмотивных отводов и последующей жеребьевки — скамью присяжных заседателей из 12 основных (комплектных) и двух запасных. Жеребьевка осуществляется судьей, который в присутствии сторон и публики опускает в урну билеты с фамилиями неотведенных присяжных, перемешивает их, а затем по одному вынимает 14 билетов, оглашая каждый раз указанную в билете фамилию. Все это фиксируется в протоколе. До жеребьевки никто не знает, кому именно из вызванных в суд присяжных придется решать судьбу подсудимого. Присяжные действуют самостоятельно и независимо от судьи. Выслушав напутственное слово председательствующего, они удаляются в совещательную комнату для вынесения вердикта. Там присяжные остаются один на один со своей совестью и решают главный вопрос: виновен подсудимый в совершении преступления, в котором он обвиняется, или не виновен? Как ответить на этот вопрос, им никто не подскажет — судье вход в совещательную комнату заказан. Они будут решать его сами, по своему разумению, на основе своего правосознания. Смысл коллегиальности даже не в том, что ум хорошо, а двенадцать — лучше. Участие в судебном разбирательстве присяжных заседателей качественным образом влияет на законность и обоснованность выносимых решений, придает им не только внешнюю, формальную правильность, но и глубоко нравственную внутреннюю правду. Судья знает законы, у него богатый профессиональный опыт и хорошая специальная подготовка. Но нельзя забывать, что перед судьей проходит много людей и большинство их совсем не похожи на ангелов. Такова уж специфика судебной работы, и тут ничего не поделаешь. В этой далеко не идеальной атмосфере судье приходится работать ежедневно и ежечасно, очищая организм общества от грязи, плесени и всякой скверны. Он сталкивается со множеством пороков и постепенно, незаметно для самого себя начинает с предубеждением относиться к тем, кто попадает на скамью подсудимых. Судья видит слишком много страданий и со временем привыкает к ним. В таких неординарных условиях надежным противовесом судейскому профессионализму выступает житейская мудрость, простая человеческая жалость и свежесть впечатлений присяжных заседателей. Заседатель, как правило, не знает статей законов, но этого никто от него и не требует. Правосудию нужны совесть заседателя, его разум и сердце. Он приносит в суд свой жизненный опыт, свои сомнения и вдумчивую наблюдательность, свою горячую заинтересованность в человеческой судьбе. Его понимание добра и зла может разойтись с официальной точкой зрения, даже — это нельзя исключать — вступить в противоречие с законом. И тут нечему удивляться. “Присяжные заседатели — люди жизни, а не рутины, — писал выдающийся юрист-реформатор прошлого А. Ф. Кони, — поэтому от них нельзя требовать, чтобы они замкнулись в сухие юридические схемы там, где жизнь выдвигает перед ними вопиющие картины своих противоречий... Приходится признать, что часто в их, по-видимому, неправильном решении кроется действительная справедливость, внушаемая не холодным рассуждением ума, а голосом сердца”. Судья- профессионал не может заявить: “невиновен, хотя и совершил”. Присяжные — могут. Порог их милосердия гораздо выше, чем у прилежного и исполнительного служителя закона. Потому-то они стали необходимыми в демократическом суде. А уж о воздействии на присяжных со стороны не может быть и речи. “Телефонное право”, обращенное к судье, способно сработать достаточно эффективно. Оно может сыграть роль кнута или пряника в попытках заигрывания с двумя народными заседателями. Но обработать двенадцать присяжных... Убежден, это абсолютно исключено. Поэтому такой солидный вес, столь несомненный авторитет все больше и больше приобретает вердикт присяжных: “да, виновен” или “нет, не виновен”. О суде присяжных, этом огромном демократическом достижении обновляющейся России, разговор надо вести особый. Здесь же о присяжных мы упоминаем лишь в связи с выяснением особой роли суда — единственного органа, чьим решением человек может быть признан виновным в совершении преступления и подвергнут уголовному наказанию. Следует оговориться, что из-за всякого рода объективных трудностей, прежде всего финансовых, суды присяжных не удалось создать сразу по всей стране. Они вводятся постепенно, поэтапно. На 1 января 1998 г. суды присяжных действуют лишь в девяти субъектах Российской Федерации: Ивановской, Московской, Ростовской, Рязанской, Саратовской и Ульяновской областях, Алтайском, Краснодарском и Ставропольском краях. Так что гуманное положение Конституции: “Обвиняемый в совершении преступ ления имеет право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей в случаях, предусмотренных федеральным законом” (ч. 2 ст. 47), к сожалению, пока не может быть осуществлено во всех регионах России. — Есть ли еще какие-либо преимущества у судебного разбирательства по сравнению с предварительным следствием? Есть. В уголовном процессе дейстзует принцип гласности, т. е. открытого, ни от кого не скрываемого производства процессуальных действий. Но, уверен, никто из вас не читал и не слыхал, чтобы следователь публично, например в присутствии коллектива цеха, допрашивал одного из рабочих в качестве свидетеля или во всеуслышание объявлял о своем решении завтра произвести обыск в доме. Нет, так следователь поступать не будет — зачем ему преждевременно раскрывать карты, давать возможность еще неразоблаченному преступнику скрывать, уничтожать или фальсифицировать доказательства? Больше того, закон (ст. 138 УПК) позволяет следователю предупреждать свидетелей, потерпевших, экспертов и других лиц, присутствующих при производстве следственных действий, чтобы они под угрозой уголовной ответственности не разглашали без его разрешения каких-либо данных предварительного следствия. Но почему же тогда мы говорим о принципе гласности уголовного процесса? Да потому, что, как и ряд других принципов, он заявляет о себе в основной, главной стадии процесса — на судебном разбирательстве. Вот тут гласность действительно нужна, полезна, необходима. Конституция Российской Федерации предусматривает открытое разбирательство дел во всех судах, поскольку федеральным законом не установлены исключения (ч. 1 ст. 123). Это означает, что в зале судебного заседания, кроме подсудимого, его защитника, прокурора и других участвующих в процессе лиц, может присутствовать каждый, кто пожелает, любой гражданин. Открытое (гласное) судебное разбирательство усиливает воспитательное воздействие суда, способствует укоренению в сознании граждан внутренней потребности уважать и соблюдать законы. Гласность имеет еще и то немаловажное значение, что с ее помощью осуществляется общественный контроль за работой суда. Присутствие в зале судебного заседания граждан, представителей печати, радио, телевидения и т-п- заставляет судей, народных и присяжных заседателей чувствовать по вышенную ответственность за свою работу, за каждое действие, совершаемое в ходе судебного разбирательства. — Значит ли это, что суд ни при каких условиях не может разбирать дела при закрытых дверях? Нет, не значит. Открытое судебное разбирательство — это общее правило, но из него законом допускаются некоторые исключения. Представьте себе, что суд приступает к слушанию дела об изнасиловании. Потерпевшая должна подробно рассказать, при каких обстоятельствах было совершено насилие, свидетелей нужно допросить обо всем, что они знают о преступлении и личности подсудимого, от экспертов требуется заключение о результатах судебномедицинского обследования потерпевшей. И, разумеется, необходимо получить объяснения подсудимого по всем обстоятельствам совершения преступления. Если бы судебное разбирательство такого дела прово- 'дилось в присутствии публики, то естественное чувство стыда лишило бы потерпевшую возможности рассказать о всех деталях надругательства. А ведь детали, “мелочи” играют ( огромную, иногда решающую роль в раскрытии преступления и изобличении виновного. Связанно чувствовали бы себя ! в такой обстановке свидетели, эксперты и даже подсудимый. Все это, конечно, затруднило бы установление истины. i Поэтому закон (ст. 18 УПК) разрешает суду в случае 1 необходимости проводить закрытое, т. е. без допуска посторонних лиц, разбирательство по делам о половых преступ- I лениях, о преступлениях лиц, не достигших шестнадцати- 4 летнего возраста, а также по другим делам с тем, чтобы i предотвратить разглашение сведений об интимных сторонах жизни участвующих в деле лиц. Закрытое судебное разбирательство проводится и тогда, когда это вызывается интересами охраны государственной тайны. Но, и это важно подчеркнуть, приговор суда во всех случаях провозглашается публично. И хотя дело слушается в закрытом заседании, должны быть соблюдены все правила судопроизводства. Пусть в зале суда нет публики, нет представителей средств массовой ^информации, зато есть участники судебного разбиратель- i ства, есть подсудимый, чья судьба должна быть решена. 'Поэтому никаких отступлений от процессуальной формы, , никакой сокращенной, урезанной процедуры исследования доказательств. Должны быть в точности выполнены все без исключения требования закона, потому что суд работает не на публику, а на истину. Ради установления истины особым образом, совершенно не похожим на предварительное следствие, сконструирована законом и сама процедура судебного разбирательства. Ведь на предварительном следствии как? Там все решения принимает и все действия выполняет одно лицо — следователь. В его руках сосредоточено собирание всех доказательств — как уличающих, так и оправдывающих обвиняемого, как смягчающих, так и отягчающих его ответственность. Иными словами, он одновременно и обвиняет, и защищает, и даже решает дело (когда, например, выносит постановление о прекращении расследования). Правда, функцию защиты выполняет не только следователь, но и сам обвиняемый, а также его защитник. Тем не менее обвиняемый и защитник без конкретных действий следователя, выполняемых, как правило, по их просьбе, не в состоянии самостоятельно осуществить полноценную защиту. Поэтому практически следователю приходится выполнять сразу все три функции, что, конечно, очень трудно с точки зрения законов психологии. Эта трудность полностью снимается в суде. Там обвинение и защита распределены между участниками судебного разбирательства, занимающими противоположные позиции. На одной стороне прокурор — государственный обвинитель, общественный обвинитель, потерпевший, гражданский истец. Они выполняют уголовно-процессуальную функцию обвинения. На другой — подсудимый, его защитник, общественный защитник, гражданский ответчик. На их долю выпадает уголовно-процессуальная функция защиты. Суд же не обвиняет и не защищает, он решает дело. На суде лежит обязанность обеспечить полное, всестороннее и объективное выяснение обстоятельств дела и вынести приговор, основанный на законе и своем внутреннем убеждении. Этому помогает столкновение в суде двух противоположных функций —? обвинения и защиты, что рождает спор, состязание, борьбу мнений. Когда такой способ установления истины, отыскания правды применяется для решения вопроса о виновности, то мы говорим, что судебное разбирательство основано на принципе состязательности. И все-таки, если ограничиться сказанным, характеристика судебного разбирательства окажется неполной. Представьте себе, что на соревнованиях, скажем, по волейболу, одна команда все время играла против солнца, а игроки другой стояли к солнцу спиной. Если команда, которой солнце не мешало, выиграла, можно ли считать ее победу свидетельством более высокого, чем у противника, спортивного мастерства? Вряд ли кто решится сделать такой вывод: слишком неравны условия, в которые были поставлены команды. Не соревнованием, а потасовкой, избиением оказался бы поединок на ринге между боксером-тяжеловесом и тем, чей вес образно приравнивается к весу пера. А теперь предположим, что в суде одной из сторон, например обвинению, предоставлены для доказывания своих выводов такие права, которых нет у защиты... — Почему вы говорите “предположим”? Разве у прокурора в суде не больше прав, чем у подсудимого? В том то и дело, что не больше. В противном случае доказательства, предъявляемые обвинителем, конечно, всегда будут казаться неопровержимыми и более убедительными, чем те, которые сумеет отыскать урезанная в правах защита. Ясно, что привилегированное положение какой-либо из сторон лишит суд возможности объективно разобраться в деле. Чтобы этого не случилось, закон наделил обе стороны — обвинение и защиту равными правами по представлению доказательств, участию в их исследовании и заявлению ходатайств (ст. 245 и 429 УПК). Это означает, в частности, что ходатайство прокурора не имеет никаких преимуществ перед ходатайством защитника и оба они рассматриваются судом в одном и том же порядке, подсудимый допрашивает в суде свидетелей на равных основаниях с потерпевшим и т. д. Такое построение судебного разбирательства, при котором функции обвинения, защиты и решения дела разделены между судом и сторонами, причем стороны, состязаясь, равноправны в ходе доказывания, а суд объективен и беспристрастен, является подлинно демократическим. Именно так сконструировано разбирательство дела в суде, и в этом — огромное его преимущество перед предварительным следствием. В советские времена вывод о состязательном характере уголовного судопроизводства считался ошибочным и вредным. Против него ополчились те, кто доказывал, что нельзя уравнивать прокурора и подсудимого понятием “сторона”, прокурор, мол, не какая-то там сторона, а орган надзора за законностью, государственный обвинитель, вместе с судом выполняющий общую государственную задачу — борьбу с преступностью. Нейтральный же, беспристрастный суд — это-де вообще лживая буржуазная выдумка. Ныне опровергать эти домыслы — все равно что ломиться в открытую дверь. Слава Богу, что такое время наконец наступило. Но привело ли оно к отражению начала состязательности в УПК? В ч. 3 ст. 123 Конституции мы прочтем, что “судопроизводство осуществляется на основе состязательности и равноправия сторон”. Но где о состязательности и сторонах сказано в УПК? Увы, ни слова. Только после дополнения УПК в 1993 г. новым разделом “Производство в суде присяжных” в Кодексе появились статьи, устанавливающие, что в суде присяжных действует принцип состязательности, что государственный обвинитель, потерпевший, подсудимый, защитник являются сторонами, что суд должен сохранять объективность и беспристрастность (ст. 429, 435, 441, 451 и др.). Какой из этого должен быть сделан вывод? Признание состязательного построения процесса в суде присяжных означает, что на этом же принципе строится и всякое другое судебное разбирательство — с участием двух народных заседателей, или трех профессиональных судей, или единоличного судьи. Не может быть такого положения, чтобы один и тот же закон (УПК) то утверждал, то отвергал состязательность в зависимости от того, какова структура суда, рассматривающего дело. Верный способ поиска истины всегда один. Если в суде присяжных прокурор — сторона, то как сторона-обвинитель он выступает и в других судебных структурах. Если, подобно подсудимому, защитнику, потерпевшему, он высказывает в суде присяжных свое “мнение” (ст. 455, 456 и др.), то надо избавить его от обязанности в других случаях, т. е. в обычном суде, произносить сакраментальное “заключение” (ст. 277, 288, 323, 401 и др.), которое как бы подчеркивает особую важность и великую значимость его вывода по сравнению с чьими-то несущественными “мнениями”. И по отношению к вынесенному приговору прокурор как сторона должен быть уравнен с другими сторонами в своих процессуальных возможностях: почему защитник подает на приговор смиренную “жалобу”, а прокурор выражает свое несогласие с судом путем гневного “протеста” (ст. 325 УПК)? Ведь даже в этих чисто терминологических нюансах видно, как упорно стремился советский законодатель не позволить низвести прокурора до уничижительного, как считалось, положения стороны, любым путем выделить его, поставить хоть на ступеньку выше других участников процесса. Отсюда вывод: пока в общей части УПК мы не сформулируем как ведущий принцип состязательности уголовного процесса, пока участие прокурора в суде по-прежнему будет обставляться различными выделяющими его терминологическими ухищрениями, подлинной состязательности в суде не будет. Значит, не будет и подлинного правосудия. Есть надежда, что в новом УПК, проект которого обсуждается сейчас законодателями, все эти несуразности будут устранены. — Может быть, более правильно говорить о необходимости установить равенство сторон? Ведь равноправие — это слишком узко, только о том, что у них равные права. А надо бы, пожалуй, о полном их равенстве.» Давайте разберемся. Заботясь о проведении в жизнь принципа состязательности, чего мы хотим тем самым добиться: установления равенства сторон или их равноправия? Ведь это совершенно разные вещи. К сожалению, не все видят различие между ними, в том числе и ученые- юристы. Авторы одного из учебников о судоустройстве употребляют термины “равенство сторон” и “равноправие сторон” как синонимы — то отдельно, то рядом, то вперемежку, не утруждая себя обязанностью растолковать будущим юристам, что же все-таки имеется в виду. Конечно же, состязательность подразумевает не абсолютное равенство сторон, а их равноправие только в процессе доказывания. То есть они пользуются равными правами представлять доказательства, участвовать в их исследовании, заявлять ходатайства, высказывать мнение по любому вопросу, имеющему значение для правильного разрешения дела. Говорить о равенстве сторон бессмысленно, таких сторон в живом уголовном деле просто нет. Наивна попытка поставить знак равенства между столь разными участниками судебного разбирательства, как прокурор и подсудимый. Ни о каком фактическом или юридическом равенстве не может быть и речи, когда на одной стороне находится представитель государственной власти, предъявляющий суду доказательства виновности, а на другой — гражданин, чья судьба в буквальном смысле слова решается в результате судоговорения. Различия в правовом положении прокурора и подсудимого состоят, в частности, и в том, что в отличие от прокурора подсудимый может быть допрошен судом, ему могут быть заданы вопросы сторонами, он может быть подвергнут принудительным мерам воздействия, суд вправе удалить его из зала заседания за нарушение порядка и т. д. Ну у кого повернется язык сказать: “они равны”, глядя на сидящего в кресле прокурора, обла ченного в мундир, при погонах, и водворяемого в металлическую клетку наголо остриженного подсудимого? Равенства сторон нет и быть не может, это пустые слова, маниловщина, а вот их равноправие в ходе доказывания абсолютно необходимо как органическая часть принципа состязательности. Именно по этой причине неудачный термин “равенство сторон”, использованный в ст. 168 Конституции Российской Федерации, действовавшей до декабря 1993 г., в нынешней Конституции заменен на “равноправие сторон”. Очень точно и единственно верно. — Хорошо, пусть будет равноправие сторон. Но если это, как вы говорите, “органическая часть принципа состязательности”, то зачем в Конституции записывать и состязательность, и равноправие сторон — ведь второе понятие целиком поглощается первым, не так ли? • Ваша логика безупречна. Полностью с ней согласен. Действительно, состязательность обязательно включает равноправие сторон — кому же состязаться, спорить, доказывать в суде, если там нет сторон, т. е. самих спорщиков? Из сказанного ранее следует, что процессуальному принципу состязательности присущи три составляющих: 1) объективный и беспристрастный суд, 2) наличие сторон, 3) равноправие сторон в процессе доказывания. Все это охватывается понятием “состязательность”. Когда же говорят о состязательности и равноправии сторон, то в результате нарушается логический закон соотношения целого (состязательность) и его составных частей (наличие сторон и их равноправие), ибо эти части оказываются на одном уровне, в одной плоскости с целым. При подготовке проекта Конституции (а мне довелось участвовать в работе Конституционного совещания) этот изъян не остался незамеченным. Но на передний план выдвинулась задача раскрыть содержание термина “состязательность”, который никогда раньше не использовался ни в одном законодательном акте советского периода, даже применительно к гражданскому процессу, где, казалось бы, сам Бог велел спорить, состязаться. Чтобы идея состязательности судопроизводства всегда сопрягалась с наличием в суде сторон (а этот термин, как уже говорилось, вызывал дикую аллергию у сторонников державности прокурорского надзора), было решено текстуально зафиксировать в Конституции оба термина, закрыв глаза на некоторое отступление от правил формальной логики. Так родилась уже упоминавшаяся конституционная норма: “Судопроизводство осуществляется на основе состязательности и равноправия сторон” (ч. 3 ст. 123), которая закрепила демократическое организационное и процессуальное начала, создающие максимально благоприятные условия для отыскания истины и вынесения справедливого судебного решения. , — Выходит, состязательность — главное ,отличие судебного разбирательства от пред - варительного следствия? Вряд ли имеет смысл подразделять эти отличия на главные и второстепенные. Все они важны и существенны для уяснения ведущей роли судебного разбирательства в уголовном процессе. Кстати, состязательность — далеко не последнее по счету достоинство порядка исследования доказательств в суде. Есть в этом порядке и такие качества, о которых следователь может только мечтать, а если они и проявляются на предварительном следствии, то временно, эпизодически и в ограниченном виде. Речь идет о требовании устного, непосредственного и непрерывного исследования доказательств, без чего невозможно формирование внутреннего убеждения и правильное решение вопроса о виновности. В законе (ст. 240 УПК) это требование адресовано только суду. Неужели законодатель забыл о следователе? Нет, конечно. Просто к условиям следственной работы оно применимо, как говорится, лишь постольку-поскольку. Действительно, у следователя огромный объем работы и из-за этого постоянный дефицит времени — ведь существуют довольно жесткие сроки расследования преступлений. А они, преступления, почему-то совершаются без необходимого интервала и уж во всяком случае не по составленному следователем графику. Чаще всего в его производстве находится сразу множество уголовных дел, иногда даже несколько десятков. И чтобы не выйти за пределы сроков, он вынужден расследовать их параллельно. Обвиняемые, потерпевшие, свидетели, вызванные на допрос по делу об убийстве, по делу о мошенничестве, по делу о халатности и по многим другим делам, дают следователю показания, записи которых надо не только правильно распределить по соответствующим папкам, но и содержание их разложить “по полочкам” в собственной голове, не смешивая, не путая и ничего не упуская из виду. А это совсем непросто. К тому же времени все равно не хватает, и следователь обращается за помощью к другим следователям, а для производства оперативных и розыскных действий — к органам дознания (милиции). Бывает, что для расследования сложного дела создается бригада следователей, каждый из которых расследует определенный эпизод преступления или всю преступную деятельность одного из обвиняемых. Во всех такого рода случаях следователю — руководителю бригады, которому после завершения расследования предстоит принять решение о дальнейшем направлении дела, многие сведения приходится получать не непосредственно от свидетелей, потерпевших и других лиц, а из протоколов допросов, качество которых во многом зависит от профессионального опыта, знаний следователя, их составившего, и, к сожалению, не всегда бывает на должном уровне. Из протоколов же чаще всего черпают сведения о показаниях свидетелей, о результатах осмотра, обыска или выемки обвиняемый и его защитник, так как сами они в производстве этих действий далеко не всегда участвуют. Короче говоря, на предварительном следствии живое, непосредственное, ничем другим не отвлекаемое восприятие доказательств, столь необходимое для правильной их оценки и формирования итогового вывода, значительно затруднено и практически не может быть достигнуто в полном объеме. А теперь вернемся в зал судебного заседания и посмотрим, как там происходит исследование доказательств. Сразу же нужно подчеркнуть, что судебное следствие не сводится только к проверке того, что было установлено на дознании и предварительном следствии. Это самостоятельное исследование всех материалов дела, причем часто с привлечением новых, ранее не известных доказательств. В условиях гласности и состязательности судья и заседатели должны тщательно изучить и оценить каждое доказательство в отдельности и все доказательства в их совокупности, а затем составить свое внутреннее убеждение по всем основным вопросам дела. При этом они руководствуются правилами, сжато сформулированными в названии уже упоминавшейся ст. 240 УПК — “Непосредственность, устность и непрерывность судебного разбирательства”. Смысл этих положений в том, что судья и заседатели не могут ограничиться ознакомлением с показаниями обвиняемых, свидетелей и потерпевших по протоколам, составленным на предварительном следствии. Они сами допрашивают этих лиц в судебном заседании, и те устно дают свои показания. Имеющиеся в деле документы обязательно оглашаются и устно обсуждаются. Судья и заседатели непосредственно знакомятся с доказательствами, не прибегая для этого к помощи третьих лиц. Если нужно ознакомиться с каким-либо документом, то они читают его в подлиннике, а не в копии. Если необходимо осмотреть вещественное доказательство, то они изучают его в натуре, а не по фотографиям или протоколам осмотра, и т. д. Они не вправе рассматривать другие дела до того, как окончат слушание начатого дела: мысли их должны быть сконцентрированы только на этом деле, никаких отвлечений, никаких посторонних впечатлений. Умные правила эти основываются на многократно подтвержденных наблюдениях, что прямое восприятие показаний говорящего человека никогда не сможет найти себе равноценную замену в чтении протоколов его допросов, каким бы высоким ни было качество таких протоколов. Я уж не говорю о том, что в каждом протоколе незримо чувствуется присутствие личности того, кто его составил, — стиль его письменной речи, терминология, характер мышления и т. д., что, конечно, выступает в качестве добавочного и излишнего наслоения, мешающего правильному восприятию и оценке показаний. Вот почему устность и непосредственность — святые принципы судебного разбирательства. Отступать от них разрешено в случаях лишь чрезвычайных, исключительных. Применительно к свидетелю огласить на суде его показания, данные на предварительном следствии, а также воспроизвести звукозапись этих показаний можно лишь: 1) при наличии существенных противоречий между этими показаниями и показаниями свидетеля на суде или 2) при отсутствии в судебном заседании свидетеля по причинам, исключающим возможность его явки в суд. В отношении подсудимого закон к этим двум случаям добавляет еще один: когда подсудимый отказывается от дачи показаний на суде (ст. 281 и 286 УПК). Оглашение показаний подсудимого или свидетеля в каких-либо других случаях, равно как молчаливое приобщение к делу различного рода справок, характеристик и иных письменных документов без их оглашения и ознакомления с ними всех участников процесса считается нарушением устности и непосредственности судебного разбирательства. Только один пример. Чебурахов и другие были осуждены за попытку побега из исправительно-трудовой колонии, Проверив это дело, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда России обнаружила ряд существенных нарушений уголовно-процессуального закона. В оп ределении коллегии сказано, в частности, следующее: “Из материалов дела видно, что в обоснование вины Чебурахо- ва, Саянова и других положено письмо осужденного Саянова к его родственникам о готовящемся побеге. Это письмо было представлено суду государственным обвинителем. В соответствии со ст. 301 УПК РСФСР письмо Саянова подлежало частичному или полному оглашению в судебном заседании, однако в нарушение требований уголовно-процессуального закона оно не было оглашено в судебном заседании, надлежаще не исследовано и не рассмотрено”. Ввиду несоблюдения судом норм УПК приговор был отменен. Важно подчеркнуть: лишь в суде появляется возможность сразу обозреть и проверить все, абсолютно все доказательства. У следователя, как мы знаем, между допросом первого и последнего свидетеля по делу может пройти не один месяц — как тут сохранить свежесть восприятия, запомнить нюансы поведения, сопоставить детали услышанного... В суде же, если, скажем, надо выяснить какие-то расхождения между показаниями подсудимого, потерпевшего и свидетеля, то допрашиваются подряд и тот, и другой, и третий; вопросы по одним и тем же пунктам им задают прокурор, защитник, судья, заседатели, другие подсудимые, другие потерпевшие (так называемый перекрестный допрос) и т. д. Вот это и есть настоящее судебное следствие — лучший, наиболее эффективный способ установления истины, правильного решения вопроса о виновности и наказании. Теперь, когда мы так подробно рассмотрели преимущества судебного разбирательства по отношению к предварительному следствию, когда мы в деталях ознакомились с особым правовым статусом судей по сравнению с любыми другими органами и должностными лицами, в том числе прокурором и следователем, у вас, надеюсь, исчезли всякие сомнения в том, что признание гражданина виновным в совершении преступления и назначение ему наказания должно составлять исключительную компетенцию суда — единственного органа правосудия. Именно обвинительным приговором суда, вступившим в законную силу, прекращается действие презумпции невиновности применительно к данному обвиняемому (подсудимому) по конкретному уголовному делу. — Различия между судом, прокурором и следователем действительно очень существенны. Но почему все они обычно именуются одинаково — “правоохранительные органы”? ( По крайней мере так, если не ошибаюсь, Л называется учебник для студентов. Выхо- 'к дит, у всех этих органов одинаковые цели и задачи? Вопрос серьезный. Он напрямую связан с теми радикальными переменами в правовой сфере, которые произошли в нашей стране за последнее время. Насчет учебника вы не ошиблись. Несколько вузов, в частности МГУ, выпустили учебники под названием “Правоохранительные органы”. В них излагается материал не только о суде, но и о прокуратуре, адвокатуре, органах дознания, предварительного следствия, Министерства юстиции и даже о нотариате. По мысли авторов, все перечисленные органы — правоохранительные, потому что занимаются охраной права, и в этом смысле суд ничем принципиально от них не отличается. Такой взгляд безнадежно устарел, он отражает прежний, свойственный тоталитарной системе подход к суду и правосудию. По советской доктрине и на практике правоох- рана всегда была синонимом борьбы с преступностью и другими правонарушениями. Охранять право — значит бороться с теми, кто его нарушает. Этот тезис считался аксиомой. Если полагать суд одним из правоохранительных органов, то это не может означать ничего другого, кроме как его обязанности бороться с преступностью, действовать в одном ключе с обвинительной властью, т. е. органами прокуратуры, предварительного следствия, дознания. Сейчас, пока еще не утратил силу действующий с 1961 г. УПК РСФСР, суд, исходя из традиционной концепции, вынужден выполнять определенные элементы обвинительной функции (возбуждать уголовные дела, привлекать к уголовной ответственности, выносить обвинительные приговоры даже при отказе прокурора от обвинения и т. д.). От всех этих рудиментов обвинения в деятельности суда отказался проект нового УПК, ныне обсуждаемый в Государственной Думе. Но такой отказ возможен лишь при условии, что суд перестанет рассматриваться как один из правоохранительных органов, как орудие борьбы с преступностью. — Так все-таки входит или не входит суд в число правоохранительных органов? Есть ли ответ на этот вопрос в новых законах? Есть. Причем абсолютно точный и однозначный: не входит. Откроем ст. 72 Конституции, определяющую предметы совместного ведения Российской Федерации и ее субъ ектов. Среди таких предметов в пункте “л” значится, в частности: “кадры судебных и правоохранительных органов”. Столь же четко дистанцирован суд от правоохранительных органов и в отраслевом законодательстве. Это видно, к примеру, из самого названия Федерального закона от 20 апреля 1995 г. “О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов". В новом Уголовном кодексе Российской Федерации есть две самостоятельные нормы, определяющие ответственность за разглашение сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении судьи (ст. 311) и в отношении должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов (ст. 320). Да и Президент России в отличие от некоторых авторов не позволяет себе путать суд с правоохранительными органами. В Послании Президента Федеральному Собранию от 6 марта 1997 г. сказано: “Судебная власть должна в полной мере осознать, что ее роль не менее ключевая, чем у правоохранительных органов”. И еще: “Спецслужбы должны сосредоточиться на выявлении и пресечении фактов коррупции в правоохранительных органах и судах”. Различие между судом и правоохранительными органами уже прочно усвоено в научной и учебной литературе. В подтверждение сошлюсь хотя бы на сборник нормативных актов, озаглавленный “Судебная и правоохранительная системы” (М., БЕК, 1994). Такой водораздел между судами и правоохранительными органами имеет глубокий политический и юридический смысл. Он ставит жирный крест на прежнем уничижительном положении суда, который в условиях советского режима официально и безоговорочно рассматривался как один из инструментов вначале диктатуры пролетариата, затем — общенародного государства, а практически всегда — как проводник монопольной политики коммунистической партии. Судья не мог состояться вне членства в КПСС — это общеизвестно. Отсюда полное нивелирование тона, которым партия и правительство разговаривали в своих постановлениях с судьями, прокурорами, работниками МВД и КГБ — не иначе как “обязать,” “потребовать”, “поручить”. Отсюда родовое клише — “органы борьбы с преступностью”, среди которых на первом месте непременно упоминались суды. Отсюда включение судей наряду с милицейскими оперативниками в состав образованных в конце 80-х годов так называемых временных комитетов по борьбе с преступностью, к счастью, действительно оказавшихся временными. Отсюда достаточно успешные попытки прокуратуры рас пространить свое “направляющее и мобилизующее” воздействие на суды, поскольку ст. 3 Закона “О прокуратуре СССР” от 30 ноября 1979 г. так формулировала одно из основных направлений прокурорского надзора: “координация деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступлениями и иными правонарушениями”. Появление термина “правоохранительные органы” в этом законе избавляет от необходимости толковать его содержание: в то застойномаразматическое время ни о какой самостоятельной судебной власти не могло быть и речи, и суд вместе с прокуратурой, органами дознания и следствия, оперативно-розыскными службами был запряжен в одну упряжку, именуемую звучным, но лишенным всякой определенности словосочетанием “правоохранительные органы”. И вот теперь, когда в Конституции Российской Федерации закреплен принцип разделения властей, когда в стране стала, наконец, зарождаться действительно независимая и авторитетная судебная власть, авторы учебников “Правоохранительные органы’1, по сути, предлагают нам вернуться к прежней идиллии: судьи и прокуроры, следователи и дознаватели, сыщики и негласные сотрудники, дружно взявшись за руки и действуя “в два прихлопа — три притопа”, образуют эдакий веселенький круг, элегантно именуемый “правоохранительные органы”. Сторонники этой изжившей себя “теории” закрывают глаза на то, что в новом Федеральном законе “О прокуратуре Российской Федерации”, принятом 17 ноября 1995 г., за прокуратурой сохранена функция координатора правоохранительных органов по борьбе с преступностью, но в перечне этих органов (ст. 8) суда, естественно, нет и быть не может. Вопреки положениям Конституции и нормам отраслевого законодательства они не желают констатировать новую, совершенно особую, уникальную роль суда как носителя такой власти, которой не обладает никто другой в обществе и государстве. — Если суд не входит в число правоохранительных органов, значит, он не охраняет право. Разве на самом деле это так? А я задам вам встречный вопрос: “Президент страны, который является гарантом Конституции, закрепившей основы общественного и государственного строя, права и свободы граждан, — правоохранительный орган?” — Вроде бы да. Хотя нигде его так не называют... Вот именно. Конечно, Президент охраняет право, как охраняет право парламент, правительство, каждое министерство, ведомство, органы местного самоуправления и т. п. Охраной права занимаются все без исключения государственные органы, да и не только государственные (например адвокатура). Вопрос лишь в том, какую смысловую и практическую нагрузку несет понятие “правоохрана” при такой широкой, безграничной его трактовке. Если к правоохранительным органам относить всех тех, кто следит за соблюдением норм права, заботится об их исполнении, то кто же этим не занимается? Но тогда зачем вообще говорить о каких-то особых правоохранительных органах? Правоохрана как понятие “работает” лишь тогда, когда означает инициативные, побудительные, зачинатель- ные действия по обнаружению, выявлению, пресечению нарушений норм права (законов), т. е. то, чем призваны по долгу службы (ex officio) заниматься оперативно-розыскные структуры, органы дознания, предварительного следствия, прокуратуры, контрразведки и т. п. и чем в современных условиях ни при каких обстоятельствах не может и не должен заниматься суд. Как это ни покажется странным, но с этой точки зрения у любого участкового инспектора милиции больше прав, чем у всеми уважаемого и почитаемого Конституционного Суда. Инспектор уполномочен и обязан возбудить уголовное дело в каждом случае обнаружения признаков нарушения уголовного закона. А вот Конституционный Суд сам не вправе решительно ничего предпринять, пока к нему не поступит извне предусмотренное законом обращение в форме запроса, ходатайства или жалобы о совершенном или предполагаемом правонарушении. Вот на этом оселке и лежит грань, отделяющая суд и осуществляемое им правосудие от правоохранительных органов и выполняемых ими обязанностей. Задача суда — судить, т. е. рассматривать и проверять доброкачественность представленных сторонами материалов, давать им оценку и затем излагать итоговые выводы в своем решении. Иными словами, суд должен решать спор, осуществлять правосудие — не больше и не меньше. Никакой собственной инициативы, никакой побудительной заинтересованности — вот параметры (в данном случае методом от противного) истинного правосудия в новом, демократическом его понимании, базирующемся на конституционных принципах независимости судей, состязательности и равноправия сторон. Возврат к прежнему взгляду на суд как на орган борьбы с преступностью, как на одно из звеньев в цепи правоохранительных органов неизбежно приведет к возрождению пагубного для правосудия и до конца еще, к сожалению, непреодоленного обвинительного уклона, к тому же поощряемого и санкционируемого решениями суда. Теперь, когда мы так подробно рассмотрели преимущества судебного разбирательства по отношению к предварительному следствию, когда мы в деталях ознакомились с особым правовым статусом судей по сравнению с любыми другими органами и должностными лицами, в том числе прокурором и следователем, у вас, надеюсь, исчезли всякие сомнения в том, что признание гражданина виновным в совершении преступления и назначение ему наказания должно составлять исключительную компетенцию суда — единственного органа правосудия. Именно обвинительным приговором суда, вступившим в законную силу, прекращается действие презумпции невиновности применительно к данному обвиняемому по конкретному уголовному делу. Но вернемся к нашей главной теме — презумпции невиновности. С этой презумпцией тесно связан другой принцип уголовного процесса — обеспечение обвиняемому права на защиту. Право на защиту — комплексное, многоярусное право. Оно включает в себя как минимум три составные части: 1) право самого обвиняемого (подозреваемого, подсудимого, осужденного) использовать любые не противоречащие закону средства и способы для оспаривания, полностью или частично, выдвинутого против него обвинения, выявления обстоятельств, смягчающих его ответственность; 2) право обвиняемого воспользоваться помощью защитника; 3) обязанность органов дознания, следователя, прокурора и суда разъяснить обвиняемому его права и обеспечить реальную возможность их осуществления. Конечно, очень многое в положении обвиняемого зависит от того, как будет помогать ему защитник, прежде всего адвокат. С участием адвокатов рассматривается более 90 % уголовных дел. На основании ч. 2 ст. 48 Конституции каждый задержанный, заключенный под стражу, обвиняемый в совершении преступления имеет право пользоваться помощью адвоката (защитника) с момента соответственно задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения. Обязанность защитника — оказывать обвиняемому необходимую юридическую помощь, представлять следователю и суду доказательства, оправдывающие обвиняемого или смягчающие его ответственность, использовать все указанные в законе средства и способы, чтобы облегчить судьбу своего подзащитного. И подавляющее большинство защитников успешно справляется с этой задачей. — Так хорошо это или плохо? Ведь помогает- то защитник человеку, который, возможно, совершил преступление» Но, возможно, и не совершил. Кто заранее это скажет? Зачем гадать на кофейной гуще? Пусть защитник “высветит” дело с другой стороны, прояснит те детали, частности, подробности, которые обвинителю кажутся не имеющими значения. Кто знает, как на них посмотрит суд. И тогда, может быть, реже придется слышать набившую оскомину фразу: “Адвокаты нам не требуются” Правда, относится эта фраза обычно не к адвокатам- юристам, а к тем, кто в споре или просто разговоре берет кого-либо под свою защиту, старается оправдать чьи-то действия. Смысл ее ясен: сами, мол, разберемся, без помощников. А где-то подспудно, в глубине она таит в себе еще и иронию, пренебрежение: “не уподобляйся ты адвокату”. Даже такой большой писатель, как Валентин Распутин, справедливо критикуя в печати хозяйственников, ради ведомственной выгоды чуть не погубивших Байкал, не смог удержаться от сарказма: “С адвокатами особых проблем не было, всегда найдутся специалисты, готовые подтвердить что угодно”. Откуда такой скепсис, что дает повод в таком тоне отзываться об адвокатской деятельности? Одна из причин заключается, думаю, в том, что многим поколениям советских людей с помощью идеологизированных кинофильмов, телепередач и других средств массовой информации вбивали в головы искаженный образ дореволюционных присяжных поверенных и современных западных адвокатов. Они представали перед нами исключительно как корыстолюбцы, краснобаи, крючкотворы и к тому же еще как друзья мафиози. Такие же, угадывался подтекст, и наши доморощенные адвокаты. В те времена защищать человека от государства и его органов было не только не модно, но и просто контр-р-революционно: ведь государство — советское, социалистическое, общенародное, т. е. самое демократическое в мире. Система Советов давно уже ушла в прошлое, а вот порожденное ею представление об адвокатуре пока еще живо, Другая причина негатива — весьма поверхностное знание подлинных задач и форм деятельности адвокатуры. Нередко оно усугубляется дилетантскими рассуждениями об адвокатской миссии, которые порой появляются в газетных и журнальных корреспонденциях. Прочтешь их — и диву даешься; как можно так безапелляционно судить о том, чего сам не знаешь! Если задаться целью выстроить в ряд юридические профессии, исходя из тяжести морального стресса, который обрушивается на их обладателей, то на первое место я без колебаний поставил бы адвоката. Когда он протискивается в зал судебного заседания через толпу родственников убитого или покалеченного и видит в их глазах не только боль утраты, но и клокочущую ненависть к тому, кто сидит сейчас на скамье подсудимых и кого он, адвокат, будет — нет, обязан! — защищать, ему не позавидуешь. — Чего уж тут завидовать... Разве оправдывать преступление, выгораживать преступника — это соответствует нашим понятиям о чести, морали, нравственном долге? Вы неверно ставите вопрос. У вас получается, что защищать обвиняемого — это то же самое, что оправдывать преступление. Но где, когда вы слышали, чтобы адвокат утверждал, что убийство, хищение или хулиганство — вполне естественные способы “самовыражения” личности? Такого вы не могли слышать, потому что адвокат никогда не защищает преступление, он защищает человека, которого обвиняют в совершении преступления, помогает ему избежать необоснованного или незаслуженно сурового наказания, — То, что защитник помогает обвиняемому, — это ясно. Но помогает ли он правосудию? Ведь у преступника и правосудия интересы разные, даже противоположные. Так можно ли с чистой совестью защищать одновременно и те и другие, помогать и нашим и вашим? Вы опять — возможно, даже незаметно для себя — неточно сфрмулировали вопрос: обвиняемый (подсудимый) оказался у вас преступником. Кстати, эту ошибку допуска ют многие, и надежный способ избежать ее — всегда помнить о презумпции невиновности, т. е. считать обвиняемого — во всяком случае до приговора суда — невиновным. Тогда естественно отпадет противопоставление интересов невиновного (не преступника!) интересам правосудия — ведь правосудие не может быть заинтересовано в наказании невиновного. Значит, исчезнет и почва для рассуждений о некой “аморальности” юридической помощи, которую защитник оказывает невиновному. Пока человек не признан виновным вступившим в законную силу приговором, ему крайне нужна, абсолютно необходима помощь защитника, особенно в суде. Все назначение судебной процедуры, весь смысл судебного разбирательства в том и состоят, чтобы с участием защитника выяснить, проверить, разобраться (вот откуда и сам термин “судебное разбирательство”), насколько справедливо утверждение прокурора-обвинителя, что преступление совершил именно тот человек, который сейчас предстал перед судом. И такая проверка может привести к самым различным результатам. Шофер Саранцев обвинялся в том, что, управляя автомашиной МАЗ-200, нарушил правила движения и сбил переходившую улицу гр-ку Мартышину, 71 года, которая от полученных повреждений скончалась. Саранцев не отрицал самый факт наезда, этот факт подтвердили и свидетели. Поэтому следователь привлек Саранцева к уголовной ответственности. Но суд не признал доказанным обвинение шофера в нарушении правил безопасности движения. На судебном разбирательстве, в котором активно участвовал защитник, выяснилось, что подсудимый, имея 13-летний стаж работы на транспорте и квалификацию водителя 1-го класса, строго соблюдал все правила движения. Он вел машину со скоростью 30 км в час, но потерпевшая появилась перед машиной внезапно на расстоянии 7—8 м, тогда как для полной остановки машины при такой скорости требовалось 16 м. И хотя Саранцев принял все меры для экстренного торможения, он не имел технической возможности предотвратить случившееся. Это подтвердил и эксперт, вызванный в суд по ходатайству защитника. Суд установил, что причиной гибели потерпевшей явилось грубое нарушение ею правил перехода улицы. Саранцев был оправдан. Значит, чтобы правильно, объективно разобраться в том, виновен обвиняемый или не виновен, суд должен исследовать не только те доказательства, которые изобличают обвиняемого, но и те, которые его оправдывают или смягчают его ответственность. Он обязан проверить все объяс нения обвиняемого, все выдвинутые им доводы и аргументы. И в этом существенную помощь суду оказывает защитник. Кто знает, чем кончилось бы для шофера Саранцева разбирательство его дела, не прояви защитник настойчивости и активности в выяснении обстоятельств, оправдывающих подсудимого. У нас нет оснований думать, что без защитника суд не сумел бы установить истину. Но все-таки, как мы видели, следователь, предъявивший обвинение в действительности невиновному, и прокурор, направивший это дело в суд, ошиблись... То, что в данном случае деятельность защитника способствовала исправлению ошибки, что благодаря его помощи с честного человека было снято незаслуженное обвинение и невиновный не пострадал, — факт бесспорный. Он свидетельствует о важности и несомненной полезности для общества функции защиты в уголовном процессе. — Ну, а если суд признает подсудимого виновным, как тогда будет выглядеть позиция защитника, тем более если он просил вынести оправдательный приговор? И в этом случае позицию защитника нельзя считать неправильной, а его усилия — напрасными. Каждый участник процесса оценивает доказательства по своему внутреннему убеждению. Здесь много субъективного, зависящего от личных качеств оценивающего (его жизненного опыта, образования, профессиональной подготовки, понимания своих задач и т. п.), и нет ничего удивительного в том, что результаты оценки у защитника и у суда могут оказаться различными. Зато судья и участвовавшие в разбирательстве дела народные или присяжные заседатели, тщательно проверив и оценив все доводы, выдвинутые защитником, и не согласившись с ними, после вынесения приговора могут где угодно, в любой аудитории уверенно и убежденно заявить: “Мы не были односторонними. Мы внимательно изучили также все обстоятельства, которые могли бы служить оправданию подсудимого. Однако они не подтвердились. Поэтому мы признали подсудимого виновным". Ясно, что такой приговор обладает большим воспитательным воздействием. Он окажется убедительным не только для участников судебного разбирательства и присутствующей в суде публики, но и для вышестоящего суда, которому, возможно, придется проверять правильность принятого по делу решения. Кстати сказать, несовпадение позиции защитника с мнением суда, выраженным в приговоре, далеко не всегда означает, что защитник был не прав. Известно, что в кассационном и надзорном порядке приговоры чаще всего изменяются или отменяются с учетом оснований, указанных в жалобах именно осужденных и их защитников. Так что и по этим соображениям было бы неправильно ставить в упрек защитнику его расхождения с судом первой инстанции в оценке действий и личных качеств подсудимого. — Предположим, у защитника есть какие- то расхождения с подсудимым. В этих случаях приносит ли он пользу своему подзащитному? А пользу правосудию? Все зависит от характера таких расхождений. Позиция защитника может не совпадать с позицией подсудимого ь выборе средств защиты, в определении момента представления суду тех или иных доказательств и т. п. Но в главном — виновен или не виновен подсудимый — защитник не вправе придерживаться мнения, отличающегося от высказанного подсудимым, иначе вместо пользы он принесет лишь вред своему подзащитному. Когда дело Гулова было передано в суд, подсудимый отказался от назначенного ему защитника, так как считал, что тот недостаточно знаком с материалами дела. Он хотел пригласить другого защитника по своему выбору. Однако суд отказал подсудимому в его законной просьбе, сославшись на — что бы вы думали? — возражение адвоката против заявленного ему отвода. Представляете ситуацию? Подсудимый не доверяет защитнику, не хочет, чтобы тот выступал на его стороне, а защитник считает для себя нравственно допустимым оставаться в процессе вопреки желанию своего подзащитного. Трудно придумать большее искажение правила: “Обвиняемому обеспечивается право на защиту” (ст. 19 УПК). Позднее Верховный Суд, проверявший это дело в порядке надзора, в своем определении запишет: “Действующее уголовно-процессуальное законодательство закрепляет принцип персонального приглашения защитника обвиняемым его законным представителем, а также другими лицами по поручению или с согласия обвиняемого. Поэтому суд не вправе был препятствовать Гулову в приглашении защитника по его усмотрению на том основании, что в деле участвует защитник по назначению...” Адвокаты нам не требуются Но это будет записано позднее. А как развивались события по делу Гулова в суде первой инстанции? Дальше — больше. Отказавшись выйти из процесса, защитник занял явно обвинительную позицию. Он, например, согласился с прокурором, считавшим возможным рассматривать дело в отсутствие подсудимого, поскольку последний отказался участвовать в суде. В своей речи в прениях сторон защитник фактически поддержал обвинение, на котором настаивал прокурор. И такая “защита” велась в отношении подсудимого, которому, в случае признания его виновным, грозила высшая мера наказания! Понятно, Верховный Суд не мог пройти мимо столь вопиющих фактов. Он отменил вынесенный Гулову приговор, так как “судом было допущено грубое нарушение установленного законом права обвиняемого на защиту, что отрицательно сказалось на ходе судебного следствия, не содействовало полному, объективному и всестороннему исследованию всех обстоятельств дела в надлежащей обстановке”. — Но ведь не исключено, что адвокат даже при самом добросовестном отношении к делу не сможет найти аргументы, чтобы просить об оправдании подсудимого. Значит, он не выполнит своего долга? Неверно думать, что адвокат только и делает, что просит суд об оправдании своего подзащитного. Когда рассмотренные доказательства неопровержимо свидетельствуют о виновности подсудимого, когда к тому же он сам признает себя виновным в совершении преступления, адвокат, конечно, не будет настаивать на оправдании. Но он обязан изложить суду все, что может свидетельствовать в пользу подсудимого. Каким бы тяжелым ни было преступление, как бы неприглядно ни выглядела личность человека, которого он защищает, адвокат должен употребить все свои знания и профессиональный опыт, чтобы отыскать и представить СУДУ факты, смягчающие вину подсудимого, облегчающие его участь. Такие факты есть всегда, в любом деле, и суд непременно учтет их в приговоре, который от этого, каким бы он ни был суровым, приобретет свойства законности, обоснованности и справедливости. Вот почему неправильно противопоставлять деятельность адвоката-защитника интересам правосудия. Ничего общего с подлинным правосудием такое отношение к адвокатам не имеет. Адвокаты нам нужны. Адвокаты нам требуются. Хочется думать, что теперь у вас уже не осталось сомнений насчет полезности для правосудия миссии адвоката, защищающего законные интересы подсудимого. Итак, мы уже многое знаем о презумпции невиновности. Знаем, в частности, что лишь вступивший в законную силу обвинительный приговор суда позволяет, более того, обязывает всех считать осужденного преступником. Но приговор — это конечный результат, итог уголовного процесса. А содержанием процесса, его ядром является деятельность следователя, прокурора, защитника, других лиц по доказыванию определенных фактов и обстоятельств. Без доказывания невозможно вынесение приговора — ни обвинительного, ни оправдательного. Именно от результатов доказывания зависит конечный вывод суда — осудить или оправдать. Причем доказывание, чтоб оно было достоверным, должно проводиться строго по правилам, указанным в законе. Взгляните еще раз на определение презумпции невиновности, которое сформулировано в ч. 1 ст. 49 Конституции, и давайте выясним, что означает требование: виновность обвиняемого должна быть доказана В предусмотренном законом порядке Вообще-то весь уголовный процесс, если посмотреть на него со стороны, — это точно регламентированный законом порядок действий должностных лиц и граждан, а также порядок отношений, возникающих между ними в связи с предполагаемым или действительно совершенным преступлением. Доказывание как составная часть, “душа” уголовного процесса, разумеется, тоже урегулировано законом. Им предусмотрены следующие самые важные элементы доказывания: 1) источники доказательств, 2) способы собирания и закрепления доказательств, 3) оперирование доказательствами и 4) оценка доказательств. — Что значит “источники доказательств”? Какие конкретно источники указаны в законе? Доказательствами являются любые фактические данные, на основе которых органы дознания, следователь, прокурор и суд выясняют обстоятельства, имеющие значение для правильного разрешения уголовного дела. Эти данные устанавливаются: показаниями свидетеля, показаниями потерпевшего, показаниями подозреваемого, показаниями обвиняемого, заключением эксперта, актами ревизий и документальных проверок, вещественными доказательствами, протоколами следственных и судебных действий и иными документами (ст. 69 УПК). Только из этих исчерпывающе перечисленных в законе источников можно получать сведения о фактах, т. е. доказательствах. Для доказывания вины нельзя пользоваться слухами, молвой, ссылками на общественное мнение, анонимные сообщения и т. п. — все это будет незаконно и, следовательно, недопустимо. По той же причине недопустимо прибегать в поисках доказательств к применению различных якобы безошибочных технических средств типа лай-детектора (“разоблачителя лжи”), к использованию гипноза и др. Способы собирания и фиксации (закрепления) доказательств тоже детально определены законом. Какое бы следственное или судебное действие мы ни взяли — допрос, осмотр, обыск, освидетельствование, экспертизу и т. д., любое из них должно производиться только в соответствии с закрепленными в законе правилами, иначе полученные результаты не будут иметь доказательственного значения. Например, нельзя считать доказательствами факты, сообщенные свидетелем, если его перед допросом вопреки требованию ст. 158 УПК не предупредили об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний. Могут утратить значение результаты опознания, если не были соблюдены все предписанные законом условия его производства. — А какие, кстати, это условия? Обычно опознание производится во время предварительного следствия. Бывают ситуации, когда, скажем, надо проверить, действительно ли свидетель видел на месте преступления именно этого человека, не ошибся ли ок. Или потерпевшему предлагается опознать того, кто его избил и ограбил. Или среди десятка ножей обвиняемому, признавшему себя виновным, предлагают указать тот, который был у него в руках в момент нападения. Короче говоря, нередко у следователя возникает необходимость предъявить для опознания свидетелю, потерпевшему, подозреваемому или обвиняемому какое-либо лицо или некий предмет. Предварительно опознающие допрашиваются об обстоятельствах, при которых они наблюдали соответстьующее лицо или предмет, а также о приметах и особенностях, по которым они могут их опознать. Лицо, опознание которого производится, предъявляется опознающему вместе с другими лицами, по возможности сходными по внешности с опознаваемым. Общее число лиц, предъявляемых для опознания, должно быть не менее трех. Перед началом этого следственного действия опознаваемому предлагается занять любое место среди предъявляемых лиц, что отмечается в протоколе. При невозможности предъявления лица опознание может быть произведено по его фотокарточке, предъявляемой одновременно с другими фотокарточками в количестве не менее трех. Предмет предъявляется для опознания в группе однородных предметов. Если опознающим является свидетель или потерпевший, они перед опознанием предупреждаются об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний, что отмечается в протоколе. Опознающему предлагается указать лицо или предмет, о котором он дал показания. Наводящие вопросы, т. е. вопросы, в которых подсказан ответ, не допускаются. Если опознающий указал на одно из предъявленных ему лиц или один из предметов, ему предлагается объяснить, по каким приметам или особенностям он узнал данное лицо или предмет. Предъявление для опознания производится обязательно в присутствии двух понятых. О предъялении для опознания составляется протокол, в котором указываются сведения о личности опознающего, о лицах и предметах, предъявленных для опознания, и по возможности дословно излагаются показания опознающего (ст. 164—166 УПК). Столь же тщательно, до деталей в законе расписан порядок производства и других следственных и судебных действий, и отступать от этих правил нельзя ни на шаг. Иначе — нарушение прав человека. Иначе — вынесение несправедливого приговора. Иначе — произвол и беззаконие, с которыми наше обновляющееся общество никогда мириться не будет. — Но ведь мирилось же! Сколько было приговоров, построенных на липовых доказательствах. Как откроешь газету, так обязательно прочтешь об очередной судебной ошибке. Где гарантия, что теперь доказательства не будут подгоняться под кому-то выгодную версию преступления? Конечно, гарантия не может родиться с сегодня на завтра. Это не одномоментный акт. Гарантия заключается во всех тех переменах, которые произошли в России за последние годы, прежде всего в судебной реформе и особенно в создании суда присяжных. Независимый суд — самый надежный гарант прав человека, оказавшегося на скамье подсудимых. Такой суд никому не позволит с помощью недостоверных, фальсифицированных, низкопробных "доказательств” увести себя в сторону от установления истины. Он спокойно, с достоинством, без оглядки на мнение проку- рора-обвинителя отвергнет подобного рода доказательства как недопустимые для использования в уголовном судопроизводстве. fa • — Что значит “недопустимые”? Как отли- .щ чить допустимые доказательства от недо- |j пустим ых? ! В процессуальной теории термином “допустимость доказательств” обычно обозначают способность источника сведений (показаний обвиняемого, заключения эксперта и т. д.) устанавливать имеющий значение для дела факт. Правила о допустимости доказательств имеют главным образом негативный характер. Так, ст. 72 УПК перечисляет лиц, которые не могут допрашиваться в качестве свидетелей по делу (защитник обвиняемого, представитель потерпевшего или гражданского истца, лицо, которое в силу своих физических или психических недостатков не способно правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания). Согласно ст. 74 УПК не могут служить доказательствами фактические данные, сообщенные свидетелем, если он не в состоянии указать источник своей осведомленности. Но общего правила, определяющего, какие доказательства не могут быть использованы на следствии и в суде, в УПК никогда раньше не было. Оно появилось тогда, когда в России получил права гражданства суд присяжных. Это не значит, что в суде, в котором участвовали народные заседатели, вопрос о допустимости доказательств отодвигался на задний план, не играл первостепенной роли в проверке и оценке доказательств. Допускать или не допускать — этот вопрос постоянно присутствует в сознании судей, даже когда они специально для обсуждения его не выдвигают. Зная правила уголовно-процессуального закона, относящиеся к собиранию и хранению доказательств, судья-профессионал мгновенно отсекает те фактические данные, которые почерпнуты из ущербных источников. Этих правил, разумеется, не знают народные заседатели, но на то и судья, чтобы в совещательной комнате объяснить им, почему то или иное доказательство не может быть положено на весы правосудия. А кто объяснит это присяжным, остающимся в совещательной комнате без судьи? Воздействие на их сознание данных, иногда очень ярких, эмоциональных, но юридически несостоятельных, может оказаться решающим при вынесении вердикта. Тогда судебная ошибка становится неизбежной. Предотвратить ее должны требования закона об исключении из поля зрения присяжных заседателей любых недопустимых доказательств. Для этого, в частности, установлена процедура так называемого предварительного слушания, которое производится судьей с участием прокурора, обвиняемого, его защитника, потерпевшего. Если в результате такого слушания какие-то доказательства будут признаны судьей недопустимыми, то стороны в ходе судебного разбирательства не вправе даже упоминать об их существовании и тем более ссылаться на них для обоснования своих позиций. Если они каким-то образом все же исследовались в суде, то само это исследование должно быть признано недействительным. Так велит закон (ст. 432, 433, 435, 447 УПК). Настойчивость, с которой законодатель стремится оградить присяжных от влияния порочных доказательств, вполне объяснима. Вопрос о допустимости доказательств имеет узловое, принципиальное значение. От его правильного решения во многом зависят нравственные устои уголовного процесса, вера людей в справедливость суда, надежда на непременную победу правды над ложью и злом. Не случайно, что среди немногих конституционных положений, которыми определяется сущность правосудия, мы находим норму, регулирующую допустимость доказательств. “Доказательства, полученные с нарушением закона, признаются не имеющими юридической силы”, — было сказано в ст. 65 прежней, действовавшей до конца 1993 г., Конституции Российской Федерации. В нынешней Конституции это предписание выражено несколько иначе: “При осуществлении правосудия не допускается использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона” (ч. 2 ст. 50). И то и другое правильно, различие лишь в акцентах: в первом случае подчеркивается ничтожность результата использования недопустимых доказательств, во втором — запрет самой возможности использовать такие доказательства. Синтезирующей и потому наиболее полной является, на мой взгляд, норма, включенная в УПК 16 июля 1993 г.: “Доказательства, полученные с нарушением закона, признаются не имеющими юридической силы и не могут быть положены в основу обвинения, а также использоваться для доказывания обстоятельств, перечисленных в статье 68 настоящего Кодекса” (ч. 3 ст. 69). Как видим, здесь отражены оба негативных последствия оперирования недопустимыми доказательствами. Однако главное теоретическое и практическое значение этой новой нормы УПК заключено, по моему мнению, в другом. Да, нельзя использовать доказательства, полученные с нарушением закона. Да, такие доказательства не должны иметь юридической силы. Но их нельзя использовать для доказывания чего, каких обстоятельств, каких фактов? Ссылка на ст. 68 УПК подсказывает ответ: для доказывания главного факта, т. е. события преступления, виновности обвиняемого, мотивов преступления, характера и размера ущерба, причиненного преступлением, и т. д. Именно эти обстоятельства, относящиеся к составу преступления, не должны доказываться с помощью недопустимых доказательств. Такие доказательства не могут быть, как сказано в законе, “положены в основу обвинения”. Следовательно, вопрос о допустимости того или иного доказательства правомерно ставить только тогда, когда этим доказательством оперируют для изобличения обвиняемого, для подтверждения его виновности и последующего осуждения. Если же доказательства, полученные с нарушением закона, используются для отстаивания невиновности или меньшей виновности обвиняемого, для смягчения его вины, то они обязательно должны приниматься во внимание следователем, прокурором и судом, ибо эти доказательства не доказывают ничего нового, кроме того, что само по себе не требует никаких доказательств — невиновности обвиняемого. — Значит, всякое нарушение закона, допущенное при собирании или хранении доказательств, влечет за собой признание их ничтожными? Или не всякое? Давайте рассуждать. Можно, конечно, пойти по пути классификации всех возможных нарушений на существенные и не очень, и в зависимости от категории допущенного нарушения решать судьбу того или иного доказательства. Ведь что ни говори, но нарушение нарушению рознь. Во время рассмотрения Военной коллегией Верховного Суда дела Янаева, Лукьянова, Павлова, Язова и других, обвиняемых в заговоре с целью захвата власти в августе 1991 г., прокурор попросил суд огласить показания бывшего министра обороны СССР Язова, данные им сразу же после его задержания. Против этого возразил защитник Язова, который отметил, что Язов был допрошен в отсутствие защитника, хотя он просил следователя пригласить защитника и имел на это право. Проверив материалы дела, суд вынес определение, которым отклонил ходатайство прокурора и исключил из дела протокол этого допроса Язова. Суд указал, что допрос задержанного без участия защитника является грубым нарушением Конституции России и УПК. Другой пример. Московский областной суд рассматривал с участием присяжных дело Слончакова, обвиняемого в убийстве. На предварительном слушании этого дела судья исключил из разбирательства протокол опознания Слонча- ковым синтетического шнура, которым он задушил потерпевшего. Причина исключения была бесспорной: перед опознанием обвиняемого не допросили о приметах и особенностях шнура, т. е. налицо нарушение ст. 164 УПК. Теперь предположим, что это правило закона соблюдено, но опознание проведено без понятых (их должно быть не менее двух). Очевидно, и такое нарушение повлекло бы за собой исключение доказательства из разбирательства дела. А если один понятой все же присутствовал при опознании? Ведь в случае сомнений его всегда можно допросить в суде в качестве свидетеля... Еще пример. Перед началом допроса свидетель не был предупрежден следователем об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний, хотя сделать это, как мы уже знаем, требует ч. 2 ст. 158 УПК. Можно ли считать протокол такого допроса допустимым доказательством? Видимо, нет. А если это требование закона выполнено, но отсутствует подпись свидетеля на одной из страниц протокола, хотя остальные страницы им подписаны? Вроде бы есть нарушение (см. ч. 3 ст. 160 УПК), но... Казусы можно приводить до бесконечности. И каждый раз обязательно найдется спасительное “но”. Однако этот путь, на мой взгляд, очень опасен. Он может косвенно благословить на так называемые незначительные нарушения закона, создать беспрецедентную иерархию процессуальных норм по степени их важности и в результате углубить и без того немалую эрозию законности в уголовном судо производстве. Нарушения всегда остаются нарушениями, и бороться с ними, убежден, нужно одним лишь способом: наказывать за любое нарушение признанием бесплодности, никчемности затраченных усилий. Только так можно возродить, сохранить и преумножить у практических работников чувство величайшей ответственности за честь, здоровье и жизнь людей, оказавшихся в орбите правоохранительной деятельности. — В цитированной вами ст. 50 Конституции запрещается использовать доказательства, полученные с нарушением “федерального ; закона”. А если нарушен какой-то другой закон, использовать доказательства можно? Дело в том, что никакой другой закон, кроме федерального, допустимость доказательств в уголовном процессе не регулирует. Из правила о распределении компетенции между Российской Федерацией и ее субъектами, установленного пп. “о” ст. 71 Конституции, следует, что принятие уголовно-процессуального законодательства отнесено к ведению Российской Федерации. Значит, вопрос о допустимости доказательств может быть решен только федеральным законом (УПК), принятым парламентом России. — Если это ясно из правила о распределении компетенции, то зачем всякий раз употреблять в Конституции термин “федеральный” применительно к уголовно-процессуальному закону? Ваше замечание было бы абсолютно справедливым, если бы у нас существовала только одна категория федеральных законов. Но Конституция установила, что по вопросам, относящимся к ведению Российской Федерации, принимаются федеральные конституционные законы и просто федеральные законы. Федеральные конституционные законы появляются на свет в особо важных случаях и путем более сложной процедуры (ст. 108). Поэтому каждый раз, когда в Конституции говорится о предметах ведения Российской Федерации, приходится уточнять, о законе какой категории идет речь. В результате в Конституции можно встретить термины “закон”, когда имеется в виду любой закон — федеральный конституционный, федеральный или местный (например: “все равны перед законом и судом” — ст. 19), “федеральный закон” (например: виновность обвиняемого доказывается “в предусмотренном федеральным законом порядке” — ч. 1 ст. 49) и “федеральный конституционный закон” (например: “Судебная система Российской Федерации устанавливается Конституцией Российской Федерации и федеральным конституционным законом” — ч. 3 ст. 118). Эти тонкости, очень важные для разграничения компетенции в федеративном государстве, каким является наша страна, не имеют принципиального значения, когда ведется рассказ об уголовном судопроизводстве, которое регулируется только федеральным законом. Поэтому мы вполне можем обойтись употреблением лишь одного короткого термина “закон”. Но вернемся от конституционного права к уголовнопроцессуальному. Уже было выяснено, что доказывать виновность обвиняемого можно только с помощью указанных в законе средств и в точном соответствии с установленным законом порядком. Доказывание — это живая работа, это движение мысли. Поэтому естественно, что доказывают люди, участвующие в следствии и суде. Они отыскивают и представляют доказательства, комментируют их, предлагают свое объяснение тех или иных фактов, т. е. активно участвуют в процессе доказывания. — Но кто и что должен доказывать? Снова обратимся к формуле презумпции невиновности. В ней сказано, что обвиняемый считается невиновным, “пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке”. Значит, речь идет о доказывании виновности. Рассуждая формально, можно допустить два варианта доказывания в уголовном процессе. Первый: кто обвиняет, тот и должен доказывать вину. Второй: тот, кого обвиняют, должен доказывать свою невиновность. Повторяю, формально допустимы оба варианта, и опыт истории свидетельствует, что в судопроизводстве периода феодализма второй вариант обязанности доказывания был преобладающим. Однако единственно правильным регулированием обязанности доказывания является возложение этой обязанности на обвинителя: раз обвиняешь — докажи, что ты прав, представь доказательства, подтверждающие вину. — Но почему не наоборот? Почему все-таки на обвиняемого нельзя возложить обязанность доказывать свою невиновность? От этой обязанности его освобождает презумпция невиновности. Ведь обвиняемый, провозглашает она, считается невиновным, зачем же ему доказывать то, что уже установлено, предопределено законом? Бессмысленное и ненужное занятие. Зато те, кто считает, что обвиняемый виновен в совершении преступления, пусть докажут, что в данном конкретном случае человек не должен считаться невиновным, так как есть доказательства иного. И пусть представят эти доказательства, а суд проверит их и вынесет приговор. Если обвинительный приговор будет обжалован, то на обвинителя ложится обязанность убедить и суд кассационной инстанции, что обвиняемый виновен и потому вынесенный ему приговор правильный. И лишь после вступления обвинительного приговора в законную силу, когда вина считается доказанной, а презумпция невиновности опровергнутой, вопрос об обязанности доказывания снимается с повестки дня. — И все-таки в ст. 49 Конституции, закрепляющей презумпцию невиновности и все вытекающие из нее последствия, ничего не говорится об обязанности обвинителя доказывать обвинение. Случайно ли это? Разумеется, не случайно. Но не потому, что такая обязанность на обвинителе не лежит, а по причине совсем другого, я бы сказал, структурно-логического характера. Откройте еще раз Конституцию и посмотрите, в какой ее главе находится ст. 49. Эта глава называется “Права и свободы человека и гражданина”. В ней нет и, естественно, не может быть определения обязанности обвинителя, в роли которого выступает, как правило, не обычный гражданин, а должностное лицо государства — прокурор. — А если обвиняемый сам захочет представить доказательства своей невиновности — разве можно помешать ему в этом? Зачем же мешать? Пусть представляет — очень даже полезно для полного и объективного исследования на следствии и в суде всех обстоятельств дела. Здесь важно усвоить следующее принципиальное положение: “Обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность” (ч. 2 ст. 49 Конституции). Значит, обязанность отсутствует, а право — пожалуйста. Презумпция не препятствует обвиняемому представлять доказательства, оправдывающие его или смягчаю щие его ответственность, но она ограждает его от всяких требований доказать, что он не виновен. Никто не может принуждать его что-либо доказывать. Отсюда следует, что если обвиняемый не назвал, не указал доказательства в свою защиту, то это нельзя расценивать как подтверждение его вины. Основанием для вынесения обвинительного приговора могут служить только прямые или косвенные доказательства вины, и представить их должен обвинитель. Всякие другие обстоятельства — молчание обвиняемого, ложь в показаниях, отказ его сообщить, где находятся оправдывающие его доказательства, и т. п. — ни в какой ситуации не могут быть положены на чашу весов, предназначенную для обвинительных доказательств. — Но кто лучше, чем обвиняемый, если он действительно невиновен, знает обстоятельства, подтверждающие его непричастность к преступлению? Коль скоро он не хочет их указывать или дает о них противоречивые показания, значит, таких обстоятельств нет вообще. Разве при решении вопроса о виновности это не должно приниматься во внимание? Нет, не должно. Стоит хоть чуть-чуть отступить от правила: обязанность доказывать обвинение лежит на обвинителе — как презумпция невиновности сразу перестанет действовать. Предположим, обвиняемый заявил, что он не мог совершить вменяемое ему в вину преступление, ибо как раз в это время находился в другом городе (так называемое алиби). Но в каком именно городе он был, к кому там заходил, обвиняемый сказать отказался. Как быть? Посчитать такой отказ уликой обвинения? Ни в коем случае! Это означало бы переложение на обвиняемого обязанности доказывания: раз не сумел доказать, что невиновен, значит, виновен. Выход может быть только один: если проверить правильность сообщенных обвиняемым сведений не удастся, необходимо достоверно доказать, что эти сведения ложны. В данном случае для вынесения обвинительного приговора требуется, чтобы в деле имелись убедительные, несомненные доказательства того, что в момент совершения преступления обвиняемый, вопреки его заявлению, был на месте происшествия и именно он виновен в преступлении. Тем самым будет опровергнуто его алиби. Другого пути нет. Приведем мнение на сей счет законодателя: “Суд, прокурор, следователь и лицо, производящее дознание, не впра ве перелагать обязанность доказывания на обвиняемого” (ст. 20 УПК). А вот разъяснение, которое в свое время дал пленум Верховного Суда СССР: “На основании закона обязанность доказывания лежит на обвинителе. Исходя из этого, недопустимо возлагать на обвиняемого (подсудимого) доказывание своей невиновности” (постановление от 16 июня 1978 г.). Тут, как говорится, ни убавить ни прибавить — все предельно точно и четко. Последний вопрос, связанный с выяснением предусмотренного законом порядка доказывания виновности, -— об оценке доказательств. Здесь наименьшее число формальных правил. Более того, закон предостерегает от предпочтительного, избирательного отношения к каким-либо отдельным видам доказательств, будь то, скажем, заключение эксперта или показания свидетеля. Никакие доказательства для судьи, прокурора, следователя и лица, производящего дознание, не имеют заранее установленной силы. Они оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на всестороннем, полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела в их совокупности, руководствуясь законом и правосознанием (ст. 71 УПК). — Но не станете же вы отрицать, что признание обвиняемым своей вины заслуживает большего доверия, чем показания, в которых он оспаривает правильность обвинения. Ведь нормальный человек не будет возводить на себя напраслину, чтобы потом терпеть страдания, отбывая уголовное наказание... ! Если бы в жизни все было так просто и очевидно. Увы. Наивно думать, что если обвиняемый отрицает свою вину, то его показания являются ложными, а если он сознается в совершении преступления, то говорит правду. Это дремучее заблуждение, ошибочный стереотип. Ведь обвиняемый может быть действительно невиновен, и тогда отрицание им своей вины будет правдивым, истинным. С другой стороны, практике известны случаи ложного признания обвиняемым вины, признания с целью скрыть свое участие в более тяжком преступлении, выгородить родственников, близких и т. п., а иногда и просто из-за добросовестного заблуждения. Некий Сорокин долгое время состоял в интимных отношениях с М. Однажды он пришел на квартиру к М. в пьяном виде и заснул. Как ни пыталась М. выпроводить Сорокина, справиться с пьяным ей не удалось. В это время в квартиру вернулись домочадцы. Тогда ей пришла в голову мысль заявить, что Сорокин ее изнасиловал. Последний, оберегая честь и благополучие близкого ему человека, подтвердил это заявление, сказав, что проник в квартиру через окно. Сорокин был осужден. Лишь много времени спустя он отказался от ложного признания, дал подробные и исчерпывающие показания, которые при проверке полностью подтвердились. В Тюменской области неизвестные преступники убили инспектора рыбнадзора и следователя прокуратуры. Вскоре были обнаружены и арестованы виновные — пятеро местных жителей. Следствие велось долго — полтора года. Все обвиняемые признались в убийстве. Суд приговорил их к длительным срокам лишения свободы. Через некоторое время на тяжком преступлении попались братья Крольчу- ки. При расследовании было достоверно установлено, что убийство инспектора и следователя — тоже их рук дело. А как же те пятеро, осужденные за убийство? Ведь они же признались... Да, признались, но не потому, что были виновны, а в результате воздействия на них во время следствия, как это принято у нас интеллигентно называть, “недозволенными” методами. Невиновные были Освобождены и реабилитированы. Строгое наказание понесли работники правоохранительных органов, проявившие в этом деле недобросовестность, предвзятость и элементарную некомпетентность. Приведу еще один пример ложного признания — на сей раз сделанного под влиянием совсем иных обстоятельств. Андрей Морозов гонялся с лопатой по своему огороду за бешеной собакой. Она бросилась в кусты, он кинул ей вслед лопату. Когда подбежал к кустам, то с ужасом увидел, что острие лопаты попало в голову соседского мальчика, спавшего на земле. Мальчик был мертв. Морозов явился с повинной в милицию и был привлечен к уголовной ответственности за неосторожное убийство. Но когда стали проводить более тщательное расследование, то с помощью судебно-медицинской экспертизы установили, что незадолго до происшествия подросток был отравлен (как потом выяснилось — мачехой), труп спрятан в огороде соседа и лопата попала в голову уже мертвого человека. В данном случае обвиняемый оговорил себя потому, что был убежден в своей виновности, а убеждение это сложилось в результате рокового стечения неблагоприятных обстоятельств. Теперь, думаю, вы убедились, что причины самооговора могут быть самыми разными. А судебные ошибки появляются только тогда, когда у работников следствия, у судей и заседателей срабатывает упрощенный рефлекс: зря человек признаваться не будет, раз признался, значит, так оно и было. Вот на этом психологически ущербном недомыслии и строится неоправданно высокое доверие к признанию, которое, к сожалению, испокон веку считалось лучшим доказательством (“царицей доказательств”, по латыни — onus probandi). — Остается ли в силе требование: “обвиняемый считается невиновным”, когда он сам признался в совершении преступления? Конечно, остается. Презумпция невиновности действует независимо от того, какие показания дал обвиняемый, — это ведь объективное правовое положение. До оценки каждого доказательства в отдельности и всех доказательств в их совокупности и, следовательно, до вынесения приговора невозможно установить, соответствует признание истине или оно ложно. Чтобы избежать судебных ошибок, необходимо критически подходить к любым показаниям обвиняемого и использовать их только после всесторонней и тщательной проверки. Что касается признания обвиняемым своей вины, то оно “может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью имеющихся доказательств по делу” (ст. 77 УПК). Казалось бы, все ясно. Но тут, должен признаться, в законе обнаруживается удивительная нестыковка, просто несуразность некоторых его правил. Откроем ст. 446 УПК, которая была принята в блоке с другими нормами Законом от 16 июля 1993 г. Это раздел Кодекса о производстве в суде присяжных. Когда читаешь указанную статью, предусматривающую возможность сокращения судебного следствия в случае признания обвиняемым своей вины, то сразу же вспоминается ст. 282 давно отмененного УПК РСФСР 1923 г., которая именно признание расценивала как обстоятельство, делающее ненужным, излишним дальнейшее исследование доказательств в суде. Эта статья фактически не применялась, потому что от нее исходил смердящий запах 37-го года. И вдруг сейчас в УПК России, которая вроде бы тянется к правовым, нравственным идеалам, неожиданно реанимируется норма, потенциально возвращающая нас к прежним опасным стереотипам: если в суде обвиняемый признал себя виновным, если суду присяжных все ясно, если стороны не просят об исследовании доказательств и т. п. (реверансов, оговорок и экивоков предостаточно), то можно ничего не исследовать и выносить обвинительный приговор. А в проекте УПК России, подготовленном в Министерстве юстиции и переданном в Государственную Думу в 1995 г., была ст. 315, из которой видно, что правило о возможном сокращении судебного следствия в случае признания подсудимым вины касается уже не только суда присяжных, но и любого, всякого суда. Как только получено признание, — все, по любому делу суд вправе прекратить дальнейшее следствие. — Говорят, на Западе это принято... Да, на Западе суды присяжных распускаются, точнее, вообще не назначаются, если обвиняемый сознался. Присяжных собирают, чтобы они разобрались в споре между обвинителем и подсудимым. А когда есть признание, то нет спора. Да, на Западе это так. Но Запад — не Восток, Англия — не Россия. В западных странах не было того ужаса тоталитаризма, диктатуры, насилия, в котором имела несчастье жить наша страна с 17-го года. Хорошо известна страсть “компетентных органов” к получению “признательных” показаний. Нет надобности напоминать о страшных последствиях этой пагубной страсти для судеб миллионов граждан, попавших в жернова судебной машины. Те признания вины, которые выбивались из каждого арестованного под пытками, — ведь о них нельзя забыть в одночасье. Это — хотим мы того или не хотим — наша традиция, ужасная, дикая, преступная традиция советской так называемой правоохранительной системы. И любая попытка записать сейчас в Кодексе самую возможность прекратить исследование обстоятельств дела по той причине, что обвиняемый сказал: “да, я виновен”, одна эта запись — только запись! — сразу же поворачивает головы дознавателя, следователя, прокурора, судьи в сторону получения признания, заставляет ждать признания, добиваться его, неизбежно движет к переоценке этого признания, потому что уж очень хочется считать его достоверным — так ведь проще, спокойнее. И что поразительно: в той самой ст. 315 проекта УПК, ч. 2 которой разрешает прекратить следствие, если подсудимый сознался, есть еще ч. 3, где говорится, что это недопустимо, когда речь идет о преступлении, за которое подсудимый может быть приговорен к смертной казни или пожизненному заключению. Значит, если подсудимому грозит такая суровая мера, как смертная казнь, то нужно ис следовать все до конца, чтобы не было ошибки. А если ему “светит” меньшее наказание, то можно ограничиться только констатацией признания им вины. Не могу удержаться, чтобы не процитировать еще раз уже приводившиеся слова профессора А. Жиряева из его книги “Теория улик” (1855 г.): ‘'Меньшее наказание должно быть назначено за меньшую вину, а не за меньшую ее известность”. Блестяще сказано! А у нас получается, что тяжкое наказание может быть назначено только при точном, бесспорном установлении вины, а сравнительно мягкое, допустим, год лишения свободы — на основании одного лишь признания, не затрудняя себя сопоставлением, сравнением, изучением всей совокупности фактов, копанием в деталях. То, от чего предостерегал Жиряев полтора века назад, мы сейчас бездумно хотим реализовать в демократической России, которая стремится приблизиться к правовому государству. Ну не парадокс ли?! v — После всех этих рассуждений остается неясным, как решен вопрос об оценке признания обвиняемым своей вины в проекте нового УПК. Что все-таки будет сказано на сей счет в новом законе? Что в конечном итоге будет сказано — этого сейчас не знает никто. Можно лишь строить предположения. На момент, когда пишутся эти строки (ноябрь 1997 г.), проект прошел в Госдуме только первое чтение. В нем, слава Богу, уже нет норм, позволяющих сократить судебное следствие ввиду признания подсудимым своей вины — ни в обычном суде, ни в суде присяжных. Все эти благоглупости на первое чтение не попали. Но работа над проектом продолжается. Между первым и вторым чтениями — дистанция огромного размера. Она предназначена для внесения поправок, шлифовки отдельных статей, уточнения терминологии и т. д. Не исключено, что на этой дистанции будут предприняты новые попытки протащить в наш процесс сокращенное, урезанное исследование доказательств в суде, если есть признание подсудимого. Преклонение перед признанием, жажда непременно заполучить его — опаснейшая тенденция, которая безусловно должна быть преодолена в результате судебной реформы. А это очень непросто, учитывая укоренившиеся представления и постоянное давление со стороны правоохранительных органов, иногда — лобовое, чаще — завуалированное. И в печати нет-нет да проскользнет ностальгия по “удобным” приемам доказывания. Так, по мнению одного из старших следователей по особо важным делам Генеральной прокуратуры, “при соблюдении всех процессуальных гарантий “царица доказательств” (а этот термин знали еще юристы древности) вполне имеет право на монарший жезл и в наши дни” (см. журнал “Российский адвокат”, 1997, № 2, с. 29). Вот так, простенько, но со вкусом — признание и сейчас вправе царствовать над всеми другими доказательствами. И пусть никого не умиляет упоминание о процессуальных гарантиях — эту дежурную фразу произносили во все времена, даже когда пытали и казнили без следствия и суда. Признание — очень коварное доказательство. От него легко можно отказаться, и тогда все обвинение летит под откос. Умные следователи, даже когда обвиняемый признает себя виновным, ведут расследование так, словно признания нет, его не существует. Они строят обвинительные выводы на более надежных, объективных доказательствах, остающихся незыблемыми, что бы и как бы ни говорил обвиняемый. И тогда обвинение побеждает. Я особо акцентировал внимание на том, что одно признание обвиняемого всегда сомнительно и относиться к нему надо крайне осторожно. Это действительно так. Но вообще- то сомнение могут вызывать и любые другие доказательства — показания потерпевших, свидетелей, акты ревизии и т. п. Если есть хоть какие-то сомнения в правильности тех или иных доказательств, утвердительно решать вопрос о виновности нельзя. Нельзя убеждать других в том, во что не веришь сам. Если есть сомнения в виновности, их нужно не прятать, не загонять вглубь, а проверять и устранять. Главное условие, препятствующее возникновению судебных ошибок, можно выразить в призыве, обращенном к тем, от кого зависит решение судьбы человека, прежде всего к следователю, прокурору и суду:
<< | >>
Источник: Савицкий В. М.. Презумпция невиновности. 1997

Еще по теме Только суд И НИКТО иной:

  1. Как вы встречаете окружающих вас людей?
  2. ЧТО ВАЖНЕЕ - ПРАВИЛЬНО ВЫПОЛНЯТЬ ЛЮБОЕ ЗАДАНИЕ ИЛИ ЗАНИМАТЬСЯ ТОЛЬКО НУЖНЫМ ДЕЛОМ?
  3. ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ РАБОТАТЬ ТОЛЬКО С ОДНИМ ЛИДЕРОМ?
  4. Лекция 6. Правовая доктрина и иные источники права
  5. Иные мероприятия налогового контроля Осмотр территорий, помещений налогоплательщика и инвентаризация его имущества
  6. Россия: иной мир
  7. А теперь подумай, сколько времени должно понадобиться, только для того, чтобы тебе, смертельно раненному в карман, подняться из минуса всего лишь в ноль, когда ты рухнул на диван, с простреленной мотивацией и лежишь на нем, день деньской, истекая процентом на занятые деньги.
  8. БУНТУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ
  9. Правила поведения следует серьезно критиковать или улучшать только в рамках данной системы правил
  10. Логическое обоснование экономической игры, в которой справедливым может быть только поведение игроков, но не результат
  11. Правила справедливого поведения защищают только владение материальными вещами, но не рыночную стоимость
  12. Абстрактные правила справедливого поведения могут определять только возможности, но не конкретные результаты
  13. Книга II. МИРАЖ СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ
  14. Осуществление правосудия только судом
  15. Только суд И НИКТО иной
  16. Программное обеспечение – это не только автоматизация...
  17. Никто не любит изменяться
  18. Лекция 30 Теория капитала: Бём-Баверк и Фишер
- Право интеллектуальной собственности - Авторсое право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Гражданский процесс - Гражданское право - Жилищное право - Зарубежное право - Защита прав потребителей - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История государства и права - Коммерческое право - Конституционное право России - Криминалистика - Криминология - Международное право - Муниципальное право - Налоговое право - Нотариат - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право Европейского Союза - Право социального обеспечения - Правовая статистика - Правоведение - Правоохранительные органы - Правоприменительная практика - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Теория права - Трудовое право‎ - Уголовное право России - Уголовный процесс - Финансовое право - Хозяйственное право - Экологическое право‎ - Экономические преступления - Ювенальное право - Юридическая этика - Юридические лица -
Яндекс.Метрика