<<
>>

КОНСЕРВАТИЗМ В РЕТРОСПЕКТИВЕ

Падение консерватизма стало непредвиденным следствием осуществления политики, воплощающей идеологию Хай- ека. Гегемония неолиберальных идей в мире консервативной мысли и практики привела к разрушению консерватизма как жизнеспособного политического проекта сегодняшнего дня и сколько-нибудь обозримого будущего.
Традиционный консерватизм отныне не может считаться реалистическим политическим выбором, поскольку институты и практики, составляющие его наследие, были сметены с исторической сцены теми рыночными силами, которые выпустила на волю или упрочила неолиберальная политика. Если наши институциональные реликвии, это драгоценное и незаменимое наследие посредствующих структур и свободных профессий, сметаются направляемой культурной революцией, нацеленной на преобразование всей национальной жизни по убогой модели договора и рыночного обмена, то становится понятно, что задача сохранения и обновления культуры больше не входит в планы современных консерваторов. В контексте подобного «маоизма правого толка» именно перманентная революция, воплощенная в нерегулируемых рыночных процессах, а не сохранение традиционных институтов и профессий с их неповторимым характером («этосом», как говорили в античности) и является ведущим проектом современного консерватизма. В то же время и сам неолиберализм сегодня можно рассматривать как политический проект, разрушающий собственные опоры. Его политический успех обусловливался теми культурными традициями и тем сочетанием интересов, которые неолиберальная политика впос ледствии просто не могла не разрушить. Приняв неолиберальную программу непрерывной институциональной революции за основу своей деятельности, современные консерваторы не только отказались от любых претензий на роль гарантов преемственности национальной жизни, они еще и связали свои судьбы с политическим проектом, вне всякого сомнения обреченным на поражение. В конце 70-х и в течение всего начала 80-х годов XX века неолиберализм служил вынужденной реакцией на определенные дилеммы, которые в противном случае вообще остались бы незамеченными и неразрешимыми.
Явные неудачи политики корпоративизма в Англии и повсеместный крах централизованного планирования в странах советского блока привели к утверждению рыночных институтов как главенствующих организационных структур любой современной экономики. Старый «спор систем» о выборе между «планом» и «рынком» история рассудила самым решительным образом. Однако к концу 80-х XX века, когда прежний спор уже уходил на второй план, начал возникать новый — по поводу разнообразия и ограниченности рыночных институтов, а также их культурных и политических предпосылок. В этот новый спор неолиберальная мысль не смогла внести заметного вклада. Более того, консервативная политика, опирающаяся на неолиберальную идеологию, оказалась бессильна перед лицом политических вызовов рыночным институтам, отличающих 1990-е годы, — ярким примером тому служит успех неокоммунистических партий постсоветского мира, на чью долю пришелся наибольший политический выигрыш от рыночных реформ. В западных демократических странах, таких как Англия, Канада и Новая Зеландия, консервативные правительства, ранее воодушевленные идеологией свободного рынка, сегодня с ужасом и бессилием заглядывают в ту электоральную пропасть, что разверзла перед ними их собственная политика. Однако возможность возврата к прежнему кон серватизму — скажем, к консерватизму «единой нации» эпохи тори в Британии, — им заказана вследствие социальных результатов действия тех самых рыночных сил, тотально разрушительный характер которых консервативные меры только усугубили. Таким образом, консерватизм в Британии, да и повсюду в мире, оказался в интеллектуальном и политическом тупике, откуда ему нельзя ни двинуться вперед, ни вернуться назад. Кроме таких обществ, как итальянское, чья особая история позволяет продлить здесь век консерватизма, в большинстве западных стран его срок уже вышел и силы растрачены. По иронии судьбы, как, вероятно, впоследствии с восторгом отметят историки, политическим последствием эфемерного интеллектуального господства «новых правых» в Британии и странах, подобных ей, будет полное политическое банкротство консерватизма: это господство может, по-видимому, на целое поколение предопределить крайнюю непопулярность консервативных партий на выборах.
То, что в конце 80-х годов XX века идеология свободного рынка овладела консервативными правительствами и партиями всего западного мира, стало уже свершившимся и общеизвестным фактом. Его следствия во всей полноте нам еще только предстоит понять. Подчинение современного западного консерватизма своего рода рыночному фундаментализму — воскресшей манчестерской школе — изменило его заметным и, вероятно, необратимым образом. Политическое мировоззрение, которое во времена Бёрка, Дизраэли и Солсбери питало скепсис относительно идей Просвещения и недоверие к посулам прогресса, отдало свое будущее на откуп неограниченному экономическому росту и ничем не сдерживаемым силам рынка. Такая ставка — пари Хайека, как ее еще можно назвать, — едва ли служит свидетельством той политической мудрости, за что когда- то чтили консерватизм. Общества и правительства, решившиеся промотать свое наследие в столь опасной игре, рис куют остаться лишенными защиты и ресурсов, когда по воле изменчивой судьбы рынка или из-за неодолимых общественных и экологических барьеров на пути экономического роста рыночные институты не смогут обеспечить тех благ, которых все ожидают от них. В подобных обстоятельствах может оказаться в опасности вся либеральная цивилизация, ведь ее легитимность связана с утопией вечного роста, обеспеченного благодаря энергии свободного рынка, а неизбежный крах этой утопии приведет к распространению политических движений нелиберального характера. Рыночные институты, лишенные всяких ограничений, непременно подорвут социальную и политическую стабильность, особенно в том случае, если они принесут населению беспрецедентную степень экономической неуверенности со всеми вытекающими неурядицами в частной и общественной жизни. Экономические перемены, вызванные силами рынка, особенно если они крупномасштабные, стремительные и непрекращающиеся, усугубляют эту неуверенность еще и тем, что делают неактуальными традиционные формы жизни и расстраивают привычные ожидания. В странах континентальной Европы повышение уровня структурной безработицы сопровождалось рецидивом такого атавизма, как партии «правых».
В Англии разрушение местных сообществ неуправляемыми силами рынка и вытекающее отсюда всеобщее чувство экономической нестабильности не пробудило, да и, при всем сходстве с ситуацией на материке, не пробудит к жизни подобные политические движения неолиберального толка; но эти факторы сыграли свою решающую роль в беспрецедентном росте преступности, равного которому в жизни нации не было, наверное, с начала XIX столетия. Только проявив героическую волю к самообману или просто банальную нечестность, британские консерваторы могли не разглядеть связи между невиданным доселе уровнем преступности и реализуемыми с 1979 года рыночными мерами, которые явились грубым попра нием интересов сложившихся общностей и привычных ценностей. И только не менее усердный самообман или нежелание знать всю правду до конца не позволили консерваторам увидеть связь между экономическими переменами, которые были усилены и ускорены их собственной политикой, и ростом многочисленных проявлений нищеты, различных групп бедности, огульно и бездушно объединенных рыночниками в броскую, но вводящую в глубокое заблуждение категорию «низшие слои населения» (underclass). Общеизвестно, что, будучи вырванными из контекста общественной жизни и свободными от всяких политических ограничений, рыночные силы — особенно когда они носят глобальный характер, — работают на разрушение существующих общностей и подрыв легитимности традиционных институтов. Это, безусловно, банальность, но она выражает ту истину, что для большинства людей защищенность от риска более важна, чем богатство выбора, — истину, позабытую консервативными партиями и правительствами. Многим, а может быть, и подавляющему большинству людей это в целом весьма иллюзорное расширение выбора посредством высвобождения рыночных сил не компенсирует того существенного усугубления нестабильности и неуверенности, которое оно же и создает. В частности, неолиберальный курс способствовал распространению на представителей среднего класса той неуверенности и рисков, что всегда отравляли существование трудящихся слоев населения. Подкрепляя свою политику ссылками на идеологию Просвещения, идею совершенствования мира путем неограниченного развития глобальных рынков, западные консерваторы, по всей видимости, вновь возвращают к жизни класс «рантье», но при этом способствуют безболезненному умерщвлению старого доброго среднего класса. Политическая цена, которую предстоит уплатить за это сомнительное достижение, вероятно, будет достаточно вы сока и, как в случае с Великобританией, ею, возможно, станет крах консерваторов в качестве правящей партии — во всяком случае в ее современной форме. Связав свою судьбу с культом свободного рынка, западный консерватизм солидаризовался с духом своего времени, столь точно выраженном в откровенно нигилистическом изречении Хайека «прогресс есть движение ради движения»1. Консерваторы, полагающие, будто их партии могут вернуться к традиционным ценностям, обманывают сами себя. Возможно, возникнут новые политические объединения, в которых подлинно консервативные идеи сосуществуют и находят подпитку в идеях, заимствованных из иных традиций, но представление о том, что старые консервативные партии можно возродить и вновь сделать носителями прежней консерваторской философии, для большинства стран является не более чем иллюзией. Результатом консервативного курса, проводимого с 1979 года, стал отказ от разного рода «устаревших» традиционных практик ради миража абсолютно свободного рынка, при полной табуированности в политической логике консерваторов того очевидного факта, что плоды «дикорастущих» рыночных институтов несовместимы со стабильностью любого из реально существующих в мире обществ. Равным образом о самой возможности — теперь уже ставшей реальностью — того, что эта политика, ориентированная на бесконечный экономический рост, не учитывает хрупкости природного мира, к которому принадлежит и человеческий род, рыночники постарались напрочь забыть. Связывая свой путь с утопией вечного роста благ и услуг, консерваторы в действительности малодушно покорились веяниям эпохи. Пытаться вернуть консервативные партии или, в нашем случае, западные общества в целом к традиционным формам жизни на данном этапе истории — это все равно что бороться с ветряными мельницами или рискованно заигрывать с культурным фундаментализмом, что кончается в лучшем случае фарсом, как мгновенно сошедшая на нет кампания правительства Мэйджора под названием «назад к основам». Нам следует признать, что сегодня возрождение подлинных консервативных ценностей и сохранение традиций либеральной цивилизации требуют новых и радикальных мер, а также готовности к творческому мышлению. Современная консервативная мысль в решении данной задачи столь же беспомощна, как и традиционная социалистическая . Главным мерилом открытости свежей мысли служит то, как мы понимаем рыночные институты. С отстаиваемой здесь точки зрения, они являются не целью в себе, а средствами или инструментами, призванными обеспечить благополучие человека. Те, кто пытается применить модель свободного рынка, принесшую пользу в борьбе против застойного корпоративизма 1970-х годов, к решению радикально отличных проблем 1990-х годов, настолько извращают либеральные идеи, что это становится опасным для самой либеральной цивилизации. Если в 1970-х годах угроза либеральному образу жизни исходила от вездесущего и одержимого манией величия государства, то в 1990-х годах она исходит от распада и краха общностей, от избытка индивидуализма, фактически замешанного на политике и экспансии рынка как универсального средства излечения от экономических и социальных бед. Если в 1970-х годах важнейшую опасность для либеральной цивилизации представляло высокомерие власти, то в 1980-х и 1990-х годах она исходила уже от высокомерной либеральной идеологии, которая фетишизировала возможности индивидуального выбора, а потребности в солидарности и общественной жизни игнорировала либо презрительно отвергала. Отправным пунктом серьезного политического дискурса в Британии 1990-х годов должно стать признание того, что превознесение впавшими в архаику либералами потребительского выбора и рыночной свободы как единственных несомнен ных ценностей стало началом разрухи, социального краха и, в конечном счете, экономического поражения. Это вовсе не значит, что нет таких областей политики, в которых мы могли бы с пользой для себя развивать рыночные институты: далее в этой главе я покажу, что, в частности, они хорошо работают при введении в системе образования ваучеров, но в варианте, решительно отличном от того, что предлагается неолибералами, и имеющем целью более глубокую привязку школьного обучения к жизни локальных общностей. При том непременном условии, что подобные меры достаточным и справедливым образом финансируются, столь же полезную роль могут сыграть ваучеры и при реализации прав граждан в некоторых областях социального обеспечения. С другой стороны, не все уже существующие или только предлагаемые ограничения рыночных свобод являются разумными или оправданными с точки зрения общепризнанных либеральных ценностей: так, в ряде возобновленных предложений Европейского Союза — например, по введению рецептов на витамины или ограничений в области рекламы — есть много такого, что отдает морализмом и патернализмом, немедленно и вполне справедливо отвергаемыми либеральным мнением в других областях политики2. Из той истины, что рыночная свобода не является догмой, еще не следует, что все реальные или предлагаемые ограничения рыночных свобод совершенно приемлемы. Вернее будет сказать, что рыночные институты — это просто полезные приспособления, но никак не предметы культа. Их масштабы, спектр и пределы не могут быть известны априори, а должны быть оценены как предварительно, так и на практике. Эта оценка прольет свет на тот вклад, который они способны внести в благосостояние людей, и на их последствия для значимых культурных традиций и форм общественной жизни. Очень важно, что в силу разнообразия культурных форм надлежащий масштаб и пределы рыночных свобод также должны варь ироваться. Абстрактные понятия о выборе и правах мало что дают для глубокого осмысления рынков и их пределов. Потребительский выбор, в частности, — это важное, но порой по-прежнему несправедливо урезаемое благо, оправданием которого служит его вклад в расширение возможностей индивида. Тем не менее он не может лежать в основе целой политической философии или всего круга обсуждаемых обществом политических проблем. Встраиваясь, или неверно встраиваясь, в контекст неолиберальной идеологии, нечувствительной к потребностям человека в сообществе и культурной солидарности, идея потребительского выбора становится решительно опасной. Превращение, в частности, свободы торговли в фетиш, даже когда она явно не служит нуждам людей, чревато дискредитацией рыночных институтов и угрожает стабильности либерального общества. Но эти возможные следствия могут стать и реальностью, если рыночные институты понимаются не как необходимые инструменты достижения индивидуальных и общих целей, форма и пределы применения которых должны сообразовываться с этими целями, а как «все или ничего», как некий абсолют, лишь чисто случайно связанный (или просто совпавший по времени) с обществами и культурами, для которых он предназначен. Реальная опасность палеолиберальной мысли и политики во всем многообразии их форм заключается в непонимании их адептами того обстоятельства, что рыночные институты живы и прочно стоят на земле только до тех пор, пока они встроены в контекст культуры обществ, чьи потребности они призваны удовлетворять. Такова опасность, которой общество подвергается благодаря не только консерватизму свободного рынка, но и традиционным вариантам «левых» проектов, где политические ставки по-прежнему делаются на возобновление экономического роста, — на своего рода реанимированный крослендизм3. Покуда проекты «левых» остаются нераз рывно связанными с гигантоманией и неспособны ответить на требования сегодняшнего дня, когда возобновление экономического роста на привычных направлениях более не является достижимым либо желательным, их будет ждать печальная участь политического устаревания, постигшая либеральные рыночные доктрины «новых правых». Пытаясь переформулировать свой проект, «новые левые» обошли вниманием те препятствия для воплощения социалистических идеалов, что содержатся в обычных требованиях развития свободы мировой торговли4. В настоящее время все традиционные направления политической мысли, по-видимому, основываются на таких допущениях, как возможность и желательность возобновления темпов и других показателей экономического роста, достигнутых в 1980-х или 1960-х годов, и сообразно таким моделям, как англо-американский индивидуалистический капитализм либо европейская социальная или христианская демократия, находящиеся сегодня в кризисе и, безусловно, себя изжившие. Есть реальная опасность, что окостенение либеральной мысли, проистекающее из господства дискредитированных неолиберальных идей во всех основных партиях, откроет перед общепризнанными врагами либеральной цивилизации возможность для политического самоутверждения. Пропасть между насаждаемыми политическими идеями и современными политическими реалиями редко бывала столь широка и губительна, как сейчас. Мы сможем сохранить свое либеральное наследство с тем большим успехом, чем сильнее станем стремиться, как велел нам Мейнард Кейнс, к новой мудрости, соразмерной новому веку. Началом этой мудрости будет понимание того, что западный консерватизм, приняв политический курс и философию неограниченной свободы рынка, тем самым запустил программу собственного уничтожения.
<< | >>
Источник: Грей Джон. Поминки по Просвещению: Политика и культура на закате современности. 2003

Еще по теме КОНСЕРВАТИЗМ В РЕТРОСПЕКТИВЕ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. КОНСЕРВАТИЗМ В РЕТРОСПЕКТИВЕ
Яндекс.Метрика