<<
>>

Имперское наследие как преграда этнополитической интеграции общества

На мой взгляд, не имеет смысла столь жестко, как это сделал А. Мотыль, противопоставлять «дурную наследственность» «дурным политикам», хотя бы потому, что деятельность таких политиков чаще всего и приводит к возрождению или оживлению остатков имперского порядка.

Однако в данном разделе мы временно отложим рассмотрение вопроса о современной политике, сосредоточившись именно на проблеме «политического наследия империи», которое как раз и определяет принципиальную невозможность обеспечения здесь современного типа интеграции различных этнических и религиозных групп в единое гражданское общество, в гражданскую нацию.

Нет граждан, есть лишь подданные

Это свойство имперского режима создает непреодолимые препятствия для интеграции различных народов и культур. Теория политической антропологии предполагает, что подобная интеграция возможна лишь в обществах, в которых преобладает гражданско-политическая идентичность, что «подразумевает существование открытого общества, основанного (по крайней мере, в теории) на общественном договоре, к которому могут присоединиться и тем самым стать гражданами, люди любой расы, любой национальности»[148].

В империи не может быть гражданских наций. В вертикальном иерархизи- рованном обществе есть лишь «верх» и «низ». Верхи, власти, не могут восприниматься как «мы» и определяются массовым сознанием исключительно как «они». В какие-то времена «они» могут оцениваться как мудрые хозяева («вот приедет барин — барин нас рассудит»), а в каких-то случаях — как виновники всех наших бед. Что касается низов общества, то при отсутствии в импери

ях горизонтальных политических связей и отношений, при неравенстве статуса жителей метрополии и колоний, образ «мы» формируется лишь локально на основе простейших и древнейших этнических отношений. Так в империях вызревают этнические нации, на которые рано или поздно имперская конструкция распадается.

При этом совершенно не важно, как называются будущие линии и границы раскола: национальные республики, как в Советском Союзе, или провинции, как в Османской империи.

В империях характер взаимоотношений между этническими и религиозными сообществами жестко определен и напоминает матрицу, заданную отчужденной от населения верховной властью. Такая матрица исключает возможность интеграции культур, обеспечивая в лучшем случае лишь временное сосуществование в едином государстве разных этнических и религиозных сообществ, находящихся в рамках своих иерархических ниш. Возможность переходов из группы в группу и включения новых членов в каждую отдельную группу также ограничено, поскольку «членство» в них доступно лишь тем, кто обладает определенным набором базовых этнических и культурных свойств. Рано или поздно группы, занимающие непрестижные ниши в матрице (не говоря уже о дискриминируемых группах), начинают сопротивляться сложившемуся режиму, что подтачивает всю имперскую конструкцию. С. Хантингтон предлагает именовать такую жесткую замкнутую модель «этнико-генеалоги- ческой»[149]. Это определение особенно подходит к советской модели межэтнического общежития. В ее описании всегда преобладали именно генеалогические термины: «родина-мать», «республики-сестры», «народы-братья». Верховная власть разделяет «братьев» на «старших» и «младших» и предписывает им определенный тип общения — «дружбу народов».

Противоположная имперской гражданско-политическая модель отношений между разными культурами не исключает конфликтности, однако она, в принципе, способна к трансформации и адаптации к изменяющимся условиям. Имперская же этнико-генеалогическая модель трансформации не поддается и в кризисные периоды неизбежно разрушается. Бывает и так, что этническая модель национальной интеграции целенаправленно заменяется принципиально иной под воздействием внешних сил. С. Хантингтон приводит в пример Германию и Японию. После проигрыша во Второй мировой войне эти государства отказались не только от имперского экспансионизма и милитаризма, но и от традиционного для имперских обществ этнико-гене- алогического принципа определения своей национальной идентичности, перейдя на гражданско-политическую модель национальной интеграции и идентификации.[150]

Хочу отметить, что при разных моделях национальной идентичности, по-разному же осознается этническими и религиозными группами свое место в обществе, соответственно, неодинаково формулируются их претензии к государству и обществу.

Известный политический антрополог

В.              Кимлика пришел к фундаментальному выводу, который сегодня широко цитируется и в основном поддерживается в современной антропологической литературе. По его мнению, «в западных демократических обществах большинство этнокультурных групп не хотят находиться под защитой либерального общества, напротив: они хотят быть признанными в качестве полноправных членов этого общества»[151]. Сказанное справедливо не только для этнического большинства, но и для национальных меньшинств и иммигрантских групп Европы и США. Все эти группы в большинстве своем не выступают против гражданского равенства и не оспаривают сам «принцип участия». Дискуссии возникают лишь по вопросу о специфике их участия в социально-экономической и политической жизни общества[152].

В России же не только меньшинства, но и этническое большинство не ощущает себя хозяином страны, поэтому политики, выступающие от имени этнического большинства, требуют для него не большего участия в управлении страной, а защиты, предоставляемой внешней силой — верховным правителем. От властей требуют наделения большинства дополнительным правовым иммунитетом и статусными преимуществами. Так, в подготовленном для Государственной Думы законе «О русском народе» в качестве важнейшего рассматривался тезис о признании русских «единственным государствообразующим народом»[153]. В таком же направлении обсуждается идея пересмотра Концепции государственной национальной политики, принятой во времена Ельцина[154]. Идеи эти не новы, они восходят ко временам Российской империи. Н. Лесков еще в конце XIX века отмечал, что «русские писатели требуют "предпочтений" русским за одно их русское происхождение, и никто их за это не осуждает»[155].

Между тем во всех известных исторических случаях в других странах лидирующая роль представителей этнического большинства в интеграции общества сопровождалась их отказом от требований преимущественных прав для себя. У них и без того есть преимущества — они составляют большинство из

бирателей.

Разумеется, это преимущество реализуемо только в демократическом обществе, в котором выборы, референдумы и другие процедуры народовластия имеют значение. В мире существует практика государственной защиты меньшинств, хотя целесообразность особого статуса даже для них сейчас подвергается все большему сомнению. Что касается требований особого статуса для электорального большинства, то они не проявляются в странах, называющих себя демократическими. В России же вместо реальной возможности быть хозяином страны, основным источником демократической власти этническому большинству предлагают вообразить себя хозяином по отношению к другим — скажем, к меньшинствам.

Понятно, что одна лишь постановка вопроса о возрождении статуса «старшего брата» вызывает подозрительность у людей, которых таким образом заталкивают в некие сконструированные страты «средних», «младших», «сводных» и прочих братьев и сестер. В то же время никакие статусные льготы не помогут консолидировать и этническое большинство. Гигантская социальная поляризация между верхами и низами современной России не дает возможности сформироваться образу единого «мы». Беспрецедентные для стран, называющих себя «развитыми», перепады в уровнях жизни разных регионов постоянно напоминают нам, что страна наша — империя, в которой есть привилегированный центр и бедные окраины. Но еще важнее то, что государство, как аппарат управления страной, все в меньшей мере воспринимается населением как часть единого «мы». Как только государство теряет признаки мифологической сакральности, оно предстает в своем естественном обличье: гаишника с большой дороги, начальника ДЕЗа или министра, который знать не хочет о безобразиях в своем ведомстве, а главное не несет за них никакой ответственности.

Итак, как в прошлом, так и ныне требования или прошения «на высочайшее имя» об особом статусе русского народа позволяли этнической элите, выступающей от имени этнического большинства, почувствовать себя «хозяином» по отношению к другим, например мигрантам, как к «гостям». Как показывает анализ публичного дискурса этой проблемы в современной прессе, главное, чего хотят получить такие «хозяева», — это право наказывать «гостей» за уклонение от соблюдения обычаев, установленных в «нашем доме». Именно сила рассматривается защитниками «хозяев» в качестве самого действенного метода воздействия на «гостей»[156]. Если вдуматься, то описанная здесь модель отношений «хозяев» и «гостей» характерна вовсе не для традиционного жилища, где гостям отводится лучшее место, а для тюрем или рос

сийской казармы, в которой старожилы имеют право силой навязывать свои порядки новобранцам. Понятно, что при сохранении патерналистской, распределительной модели жизнедеятельности для социальных групп важно быть «главными» или «старшими», поскольку от этого зависит место в бараке и близость к раздаче благ.

Сложившееся к концу 1990-х годов барачное (или казарменное) понимание взаимоотношений «хозяин» — «гость» отражает не только подданнический тип сознания, но и весьма типичные для постимперских условий психологические комплексы, связанные с болезненностью привыкания этнического большинства к своему новому пространственному телу, уменьшившемуся после распада или частичного сжатия империи.

Кризис идентичности

В той или иной мере его переживают все новые независимые государства, но больше других — Россия, претендующая на право считаться единственным наследником Советского Союза. И сам процесс его распада в России воспринимается более болезненно, чем в других государствах СНГ (не говоря уже о странах Балтии). Во всяком случае, во всех постсоветских государствах День независимости является главным праздником страны, и лишь в Российской Федерации этот праздник изначально был совершенно не значим, а ныне и вовсе утратил свое название. Ни власти, ни общество не хотят вести отсчет независимости страны от времени распада Советского Союза. Президент России в своем Послании Федеральному собранию 2005 года объявил распад СССР, т.е. процесс, в результате которого появилось его государство, «величайшей геополитической катастрофой XX в.». Вторая по представительности партия российского парламента (КПРФ) вообще рассматривает нынешнюю Российскую Федерацию всего лишь как жалкий «обрубок с кровоточащими разорванными связями»[157]. Значительная часть населения России воспринимает распад Союза не как естественный процесс, а как следствие некоего заговора: «Союз не распался — его развалили сознательно». Каким образом может сложиться единая и позитивная идентичность у жителей государства, которое воспринимается властями и обществом как нежданный и незаконнорожденный ребенок, калека, жертва катастрофы и заговора? Откуда в таком государстве появятся ресурсы для гражданского сплочения разных народов, и на какой основе может сформироваться здесь единая национальная гордость всего населения?

Ю. Левада отмечает, что в постсоветский период позитивное самоутверждение россиян осуществлялось главным образом за счет мифологизации и героизации прошлого[158]. Речь идет об эклектической комбинации мифов Рос

сийской империи и советского прошлого. Однако в государстве, прошлое которого связано с колониальными захватами, история читается и пишется по- разному многочисленными его народами. Одни и те же события трактуются одними народами как героические, а другими — как трагические. Примерами могут служить Куликова битва (для русских и татар); изгнание из Москвы поляков (для русских и тех же поляков); поход Ермака (для русских и автохтонных народов Сибири) и т.д. Важно и то, что насаждаемый сверху традиционализм, доведенный до своего логического конца, часто выступает основной предпосылкой различных проявлений такого радикального идеологического течения, как фундаментализм (возвращение к истокам), который в свою очередь усиливает стремление людей к культурной изоляции, обостряет этническую и религиозную нетерпимость, препятствует процессам модернизации страны.

Гордиться своей древностью могут многие страны. Вот, скажем, Франция тоже не вчера родилась, и французы легко могли бы отыскать в своей древней истории и в Средневековье памятные даты, пригодные для конструирования национальных праздников. Однако их главный государственный праздник посвящен не взятию Орлеана Жанной д'Арк, а куда более позднему событию — взятию Бастилии. Эта дата отражает переход к новой истории страны, к республиканскому строю и тем самым подчеркивает как нынешние базовые ценности гражданской нации, так и ее установку на демократическое будущее. Вот и России необходимо определиться с тем, какое государство мы строим. Если взят курс на восстановление самодержавия, империи, то празднование событий 1612 года, предшествовавших воцарению династии Романовых, имеет смысл, а если все еще сохраняются цели, отраженные в российской Конституции, то за точку отсчета развития демократического и светского государства стоит принять другие памятные даты.

Одно из основных препятствий на пути становления российской гражданской нации как раз и состоит в отсутствии у властей и общества образа будущего страны, образа «российской мечты». Вряд ли в качестве таковой может быть принята установка на удвоение ВВП.

Сохранение имперского тела

В современной России от имперского наследия сохраняется не только наднациональный политический режим, отчужденный от нации (общества) и рассматривающий народ своей страны лишь как послушных подданных, но и имперское тело — территория, демонстрирующая рубцы былых колониальных завоеваний. Речь идет прежде всего об ареалах компактного расселения колонизированных этнических общностей, часть из которых осознает насильственный характер их удержания в составе имперской страны и оказывает сопротивление режиму. Сохранение имперского тела приводит к тому, что в отличие от ситуации, складывающейся ныне на Западе, объек

том ксенофобии в России выступают не только иммигрантские группы, но и представители так называемых титульных народов республик Российской Федерации, прежде всего республик Северного Кавказа. Различные политические силы имперского блока в России эксплуатируют то одни, то другие проявления ксенофобии. В 1990-е годы основная ставка ими делалась на рост ненависти к автохтонным меньшинствам России, в то время — к чеченцам. Тогда был расчет на то, что чеченская война станет основой этнона- циональной консолидации русского народа. Вот типичный образчик надежд националистов «имперского разлива» на рост патриотических настроений в начале 2000 года: «Чеченская война, изначально никому не нужная и развязанная теми же нефтебанкирами, в конце концов привела сегодня к общему патриотическому подъему народа. С концом века кончилась и эпоха русского унижения. Победа в Чечне нужна как воздух»[159]. Однако уже к концу 2000 года вера населения в быструю победу в Чечне стала таять, а патриотического ажиотажа вокруг этой войны вообще не возникало в России ни в первую, ни во вторую чеченские кампании. В то же время война вызвала небывалый рост ксенофобии, вначале по отношению к чеченцам (к 2002 г. показатели античенских настроений подобрались к отметке почти 70%), а затем и к другим группам этнических меньшинств, в том числе иммигрантским.

Исследования Центра этнополитических и региональных исследований (ЦЭПРИ) показали, что к 2003 году именно иммигрантские группы наряду с чеченцами в наибольшей мере стали сталкиваться с различными формами проявления ксенофобии и основанной на ней растущей дискриминации в различных сферах, особенно при найме на работу и аренде или покупке жилья[160]. В 2004-2005 гг. фобии, направленные против иммигрантских групп, стали активно разыгрываться политическими силами. В единый фронт борьбы с иммигрантами ныне входят как мелкие группировки, типа «Движения против нелегальной эмиграции» (ДПНИ), так и весьма влиятельные, такие как партия «Родина». Последняя, используя лозунги «Очистим наш город!» и «Москва для москвичей», положила идею этнических чисток и борьбы с иммиграцией в основу своих программных заявлений на выборах в Московскую городскую думу 2005 г.[161]

Следует согласиться с большинством экспертов, которые полагают, что нарастающее социальное и политическое давление, испытываемое сегодня им

мигрантскими группами, не приводит пока к их политической консолидации и не подталкивает к массовым протестным действиям. Однако в перспективе часть из них может влиться в инфраструктуру религиозного исламского экстремизма, включая организации, использующие вооруженные формы борьбы с властями, созданные автохтонными группами этнических и религиозных меньшинств России.

Пока же в качестве вынужденного ответа дисперсных групп этнических меньшинств можно ожидать таких действий, которые в еще большей мере будут взвинчивать спираль ксенофобии. Прежде всего, можно ожидать роста вынужденной криминализации иммигрантских групп этнических и религиозных меньшинств. Чем меньше шансов у представителей таких меньшинств на получение легальной работы вследствие дискриминации, тем выше вероятность их вовлечения в нелегальный бизнес. Это, в свою очередь, станет подпиткой мифа об изначальных криминальных наклонностях иммигрантов («южан», «непрошенных гостей») и фактором усиления ксенофобии по отношению к ним. Далее, несомненно, будет возрастать локальная консолидация иммигрантских групп. Чем меньше у представителей эмигрантских меньшинств возможностей для интеграции в бытовую сферу вследствие дискриминации при найме жилья, тем выше их локальная замкнутость, которая в свою очередь значительно усиливает ксенофобию как у этнического большинства, так и у меньшинств.

Ныне во многих регионах формируются замкнутые анклавы расселения иммигрантских меньшинств, в которых возрождаются архаичные традиции социальной организации. Например, в ходе интервью с представителями разных региональных групп таджиков в Москве мои собеседники сообщали, что вследствие чрезвычайных сложностей при трудоустройстве даже на самые тяжелые и малооплачиваемые работы трудовая конкуренция усилилась уже внутри таджикской диаспоры между разными ее региональными группами. Необходимость групповой консолидации стимулировала возрождение таких региональных и клановых подгрупп таджиков, которые забыты даже в самом Таджикистане. Усилилась и роль неформальных лидеров этнических общин и клановых групп внутри них. И эта тенденция также будет способствовать росту ксенофобии у русского населения и активизации мифа «о культурной несовместимости с гостями». Действительно, архаичные социальные организации непривычных этнических групп, как, впрочем, и любые сплоченные структуры «инородцев», вызывают к себе подозрительное, резко негативное отношение коренного населения.

Цепная реакция роста ксенофобии как уже отмечалось, может быть использована политическими радикалами не только из числа русских националистических организаций. Уже сегодня этим пытаются воспользоваться наиболее радикальные группировки и из числа исламских фундаменталистов.

Один из идеологов организации «Исламский конгресс России» патетически восклицает: «Да, конечно, мусульманская умма (община) сегодня расколота на множество мелких общин — джамаатов, вирдов самого различного толка. Но при этом есть немало и объединительных тенденций, и основной из них является тот колоссальный прессинг, который испытывают на себе сегодня все мусульмане, независимо от национальной принадлежности или от того, какого направления в Исламе они придерживаются»[162]. Маловероятно, что организации, подобные «Исламскому конгрессу», способны уже сегодня объединить всех мусульман России, но нет сомнения в том, что рост русского национализма будет стимулировать ответную консолидацию меньшинств, эффективность которой (скорость мобилизации, прочность и конспиративность связей, уровень мобилизационной готовности) заведомо выше, чем у этнического большинства. И это обстоятельство еще раз указывает на непреодолимую хрупкость имперской или квазимперской системы межкультурных отношений. Это колосс на глиняных ногах.

<< | >>
Источник: В.И. Мукомеля и Э.А. Паин. Нужны ли иммигранты российскому обществу?. 2006

Еще по теме Имперское наследие как преграда этнополитической интеграции общества:

  1. Имперское наследие как преграда этнополитической интеграции общества
- Регулирование и развитие инновационной деятельности - Антикризисное управление - Аудит - Банковское дело - Бизнес-курс MBA - Биржевая торговля - Бухгалтерский и финансовый учет - Бухучет в отраслях экономики - Бюджетная система - Государственное регулирование экономики - Государственные и муниципальные финансы - Инновации - Институциональная экономика - Информационные системы в экономике - Исследования в экономике - История экономики - Коммерческая деятельность предприятия - Лизинг - Логистика - Макроэкономика - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги - Оценка и оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Прогнозирование социально-экономических процессов - Региональная экономика - Сетевая экономика - Статистика - Страхование - Транспортное право - Управление затратами - Управление финасами - Финансовый анализ - Финансовый менеджмент - Финансы и кредит - Экономика в отрасли - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая теория - Экономический анализ -
Яндекс.Метрика