<<
>>

Проблемы европейской безопасности: вклад Парижской школы

Отталкиваясь от рассуждений О. Вэвера и его коллег относительно восстановления европейского комплекса безопасности, большой вклад в пересмотр базовой категории внесла так называемая Парижская школа исследований безопасности, сформировавшаяся в конце 1980-х гг.
вокруг профессора Института политических наук Д. Биго и издаваемого им журнала Cultures & Conflits. Другими известными авторами, которых обычно относят к этой группе исследователей, являются Й. Хёйсманс, А. Цукала, А. Джейхан. По мнению Д. Биго, концепция безопасности, предложенная Копенгагенской школой (определение секьюритизации как риторической структуры, в рамках которой постулируется необходимость срочных действий и утверждается право на использование чрезвычайных мер для нейтрализации экзистенциальной угрозы), слабо отражала практики демократических государств. В связи с этим французский исследователь полагал, что секьюритизацию необходимо рассматривать с точки зрения ежедневного (рутинного, а не чрезвычайного) взаимодействия органов власти различных стран, с точки 119 120 зрения столкновения их интересов и конкуренции за ограниченные финансовые и организационные ресурсы121 122 123. В качестве субъектов секьюритизации представители Парижской школы рассматривали «профессионалов безопасности» - сообщество, сформировавшееся в 19701980-е гг. в странах ЕЭС и включавшее в себя полицейских, таможенников, военных, судей, дипломатов и парламентариев, которые были задействованы в переговорах и ратификации отдельных соглашений (Единый европейский акт 1986 г., Шенгенское соглашение 1985 г. и конвенция 1990 г., Дублинская конвенция 1990 г., Маастрихтский договор 1992 г.) . Всех их объединяла общая оценка угроз странам ЕЭС, нашедшая выражение в категории «внутренняя безопасность». Возникновение данной категории во многом связано с особенностями развития полицейского сотрудничества в странах Европы. Как известно, оперативное сотрудничество между полициями различных государств существует с момента возникновения специализированных служб по охране общественного порядка и борьбе с преступностью (экстрадиция преступников известна с древних времен, однако нашла широкое применение лишь в Новое время).
На рубеже XIX и XX вв. произошла формализация такого взаимодействия на базе совместной борьбы с анархистскими движениями и убийствами высокопоставленных лиц, а основным инструментом в тот период служили встречи министров внутренних дел и заключение ряда международных конвенций. В дальнейшем в ходе конгрессов глав полицейских ведомств в 1914 и 1923 гг. произошла централизация сложившегося к Первой мировой войне оперативного сотрудничества: была создана Международная комиссия уголовной полиции, возрожденная после 1945 г. под современным названием «Интерпол» . До 1960-х гг. главную роль в ней играли страны Европы, на которые приходилась основная масса запросов. Однако деколонизация и расширение членства в Интерполе привели к тому, что основатели организации стали с недоверием относиться к правоохранительным органам государств, получивших независимость, из-за опасений, связанных с возможным политическим характером некоторых запросов. Кроме того, к 1970-м гг. стало очевидным, что в рамках Интерпола чрезвычайно трудно, а порой и невозможно наладить сотрудничество по вопросам борьбы с терроризмом и наркоторговлей - видами преступлений, которые в наибольшей степени волновали европейские страны в тот период. Так, статья 3 устава Международной организации уголовной полиции напрямую запрещала вести какую-либо деятельность политического, военного, религиозного или расового характера (возникновение данного положения в учредительном документе 1956 г. связано с тем, что в годы Второй мировой войны организация оказалась вовлеченной в сотрудничество с нацистами). Что касается наркоторговли, то здесь негативную роль сыграл забюрократизированный механизм работы Интерпола, который оказался неприемлем в силу специфики преступлений, требующих для своего расследования скорости, секретности и высокой степени доверия между заинтересованными сторонами124 125. Всё это способствовало формированию более тесного европейского полицейского сотрудничества в рамках активно создаваемых в 1970-1980-е гг.
неформальных структур, многие из которых стали конкурентами Интерпола как в сфере борьбы с терроризмом (группа ТРЕВИ, Бернский клуб, Венский клуб, группа «Квантико», Police working group on terrorism), так и с наркоторговлей (группа Помпиду, Standige Arbeitsgruppe Rauschgift и др.) . Попытки же создать альянс внутри Интерпола между европейцами и американцами не увенчались успехом в силу объективных причин: уже в 1970-е гг. в Европе и США сложились различные структуры рынка наркотиков с доминированием героина и кокаина соответственно, что означало и различие в позициях относительно квалификации угроз со стороны стран-поставщиков. Если американцев больше интересовал регион Латинской Америки (особенно Колумбия), то европейцев - Южная Азия (в особенности Пакистан, являвшийся в тот период военным союзником США, а также Афганистан и Таиланд)126. Принципиальным отличием полицейского сотрудничества между государствами - членами ЕЭС в 1970-1980-е гг. по сравнению с предыдущими этапами стал его выход на политический уровень (до этого существовало лишь оперативное взаимодействие). С одной стороны, процесс европейской интеграции достиг той степени, когда начали появляться символические границы и элементы идентичности, которые позволили провести различие между союзниками по Североатлантическому альянсу (НАТО) в вопросах безопасности (например, в ЕЭС существовало стойкое убеждение в том, что для США в силу их географического положения не существует такой угрозы, как терроризм), а правительствам стран Сообщества - осознать общность проблем и необходимость дополнить уже существующее оперативное взаимодействие правоохранительных органов по- 137 литическим . С другой стороны, внутри европейских стран вопросы, касающиеся охраны общественного порядка и борьбы с преступностью, стали одной из важнейших составляющих в политических дискуссиях, а в некоторых случаях - определяющими результаты выборов на местном и даже национальном уровнях. По мнению Д. Биго, такая ситуация была обусловлена процессом углубления безопасности, когда она перестала быть исключительно коллективистской категорией с государством в качестве угрожаемого объекта и начала включать и уровень индивидов (граждан).
Другими словами, государство всё чаще стремилось расширить понятие общественного порядка, что вело к изменению соотношения между публичным и частным, политизации личной безопасности под названием «чувство небезопасности» (sentiment d’insecurite) . Выражением политизации вопросов, касающихся охраны общественного порядка и борьбы с преступностью (и, соответственно, полицейского сотрудничества между государствами - членами ЕЭС), стало включение в категорию «безопасность» целого ряда проблем, которые в тот период волновали политических деятелей и их избирателей - безопасность городов в связи с распространением наркотиков и появлением неблагополучных кварталов, населенных преимущественно иммигрантами; предполагаемая связь между террористами и иммигрантами; непрекращающаяся несмотря на экономический кризис иммиграция иностранной рабочей силы; терроризм и наркоторговля. В результате в политическом дискурсе возникла новая категория - «внутренняя безопасность», - позволившая правоохранительным органам стран ЕЭС найти некий общий знаменатель в условиях существующих различий в деле обеспечения общественного порядка и борьбы с преступностью, в восприятии основных угроз . Ключевую роль в укреплении внутренней безопасности на европейском уровне сыграл проект по созданию единого рынка как «пространства без внутренних границ, в 127 128 129 котором было бы обеспечено свободное передвижение товаров, людей, услуг и капиталов»130. На ранних этапах подготовки Единого европейского акта (ЕЕА) свободное передвижение людей рассматривалось разработчиками документа в контексте экономической логики передвижения рабочей силы. Однако достаточно быстро ей на смену пришла политическая концепция передвижения европейских граждан (сам институт европейского гражданства введен ЕЕА в 1986 г., еще ранее решением Совета министров ЕЭС создан европейский паспорт для поездок граждан государств - членов Сообщества за границу), достаточно быстро распространенная и на так называемых граждан третьих стран (то есть граждан стран, которые не являются членами ЕЭС). Такая интерпретация привлекла внимание существовавших в тот период неформальных полицейских структур, которые сумели интегрировать в дискурс о едином рынке тезис о необходимости принятия так называемых компенсационных мер, что было осуществлено в рамках Шенгенской конвенции 1990 г.131 132 В условиях форсированной подготовки к вступлению в силу с 1 января 1992 г. пакета предложенных Европейской комиссией законодательных инициатив по снятию существовавших на тот момент барьеров свободному передвижению товаров, людей, услуг и капиталов между государствами - членами ЕЭС (Белая книга 1985 г.) вышеуказанный тезис практически не подвергался сомнению со стороны наднациональных органов, видевших в нем возможность расширить собственное влияние по вопросам безопасности, которые не входили в сферу 142 их компетенции . Логика предложенных и внедренных в рамках Шенгенской конвенции компенсационных мер заключалась в том, что отмена контроля на границах между государствами - членами ЕЭС («внутренние границы») должна быть компенсирована за счет усиления контроля на границах ЕЭС с третьими странами («внешние границы»)133 под предлогом того, что в противном случае положительные последствия создания единого рынка будут сведены на нет из-за активизации деятельности террористов, преступников и наркодилеров. В основе такого рассуждения лежит представление о том, что контроль за (незаконным) передвижением товаров, людей, капиталов и услуг осуществляется на границе, а свобода передвижения людей может быть обеспечена главным образом за счет отмены пограничного контроля. В рамках дискурса об укреплении внешних границ и в ходе подготовки Единого европейского акта, реализации Белой книги, а также проработки положений будущего Маастрихтского договора произошло окончательное согласование (в среде «профессионалов безопасности») и формирование (в общественно-политических дискуссиях) комплекса угроз безопасности государств - членов ЕЭС. Наряду с терроризмом и наркоторговлей его частью стали рассматриваться иммигранты и лица, ищущие политическое убежище, транснациональная организованная преступность, этнические меньшинства. Для описания такого комплекса угроз Д. Биго ввел понятие «континуум безопасности», призванное отразить постулируемую взаимосвязь всех вышеописанных угроз. Так, в соответствии со ставшими популярными на рубеже 1980-1990-х гг. опасениями, отмена контроля на внутренних границах государств - членов ЕЭС могла привести к тому, что дополнительные выгоды для своей преступной деятельности получили бы террористы, наркодилеры и международная мафия, которые, воспользовавшись ослаблением государственных институтов в странах бывшего СССР и Центральной и Восточной Европы, стремилась включить и Западную Европу в трансграничную сеть по распространению наркотиков. Одновременно (нелегальные) иммигранты и лица, ищущие политическое убежище, а также уже находившиеся в европейских странах этнические диаспоры (турки в Германии, арабы во Франции, выходцы из Южной Азии в Великобритании) могли бы использоваться государствами, поддерживающими терроризм, и террористическими организациями с целью политического давления на Запад. Приток иммигрантов и беженцев привел бы к ухудшению криминогенной обстановки в местах их компактного проживания («неблагополучные пригороды») и к этнически окрашенным беспорядкам134. В еще более радикальной трактовке замкнутые иммигрантские диаспоры могли превратиться в крупные нестабильные антизападные анклавы внутри Европы, рискующей повторить судьбу Римской империи, павшей под наплывом готов и вандалов135. Тема иммиграции в «континууме безопасности» играет связующую роль между деятельностью правоохранительных органов и общественно-политическими дискуссиями, посвященными национальной идентичности в условиях глобализации, судьбам государства всеобщего благосостояния и легитимности международного порядка после окончания Второй мировой войны136 137. По сути, она выступает как метапроблема, то есть рассматривается многими как объединяющая в себе (или даже подменяющая собой) целый ряд прочих проблем: преступность - для полиции; шпионскую деятельность иностранных разведок - для военных и спецслужб; безработицу, экономический кризис, сокращение населения, преступность в своем собственном районе - для обывателей. Особенность термина «иммигрант» в свою очередь заключается в том, что он может подразумевать как иностранцев, незаконно пересекших внешнюю границу Европейского союза, так и граждан стран ЕС - представителей так называемого второго и третьего поколения мигрантов, заподозренных в противоправных действиях . Рассмотрение иммиграции в рамках «континуума безопасности» ведет и к расширенному толкованию термина - в него «по умолчанию» включаются такие (ранее существовавшие отдельно или не существовавшие вовсе в общественно-политическом дискурсе) феномены, как политическое убежище, незаконный ввоз мигрантов и торговля людьми (включая труд нелегалов и проституцию, эксплуатацию детей и долговую каба- лу)138 139. Особое место в этом ряду принадлежит беженцам: они всё чаще представляются не как «жертвы преследований по признаку расы, вероисповедания, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений» , а как мошенники, стремящиеся обойти строгое иммиграционное законодательство и извлечь выгоды из международных обязательств стран ЕС по их приему и размещению, предоставлению им соответствующих их статусу благ. Происходит смешение в одном дискурсе экономической природы иммиграции и политической природы убежища, логика защиты прав человека уступает место логике обеспечения безопасности. Другой важной особенностью темы иммиграции как части «континуума безопасности» является ее постулируемая связь с преступностью, выражающаяся в трех аспектах. Во-первых, речь идет о нелегальной составляющей иммиграции, которая может принимать форму нарушения условий пребывания, когда въехавший на вполне законных основаниях иностранец остается на территории государства Европейского союза после истечения срока действия визы (overstayers). Прочими широко распространенными формами нелегальной иммиграции являются незаконное пересечение внешней границы вне пунктов пропуска или въезд с фальшивыми документами, включая использование «услуг» преступных организаций, специализирующихся на переправке людей в страны Европы140. Во-вторых, представление (зачастую объективно подтверждаемое статистикой) о том, что преступность среди иммигрантов гораздо выше, чем среди коренного населения. Как, однако, отмечает ряд авторов, специальные исследования, посвященные этой теме на рубеже 1980-1990-х гг. в различных странах Европы, дали следующее объяснение: высокий уровень преступности связан с тем, что в общую статистику включаются нарушения иммиграционного законодательства как уголовного, так и административного характера, правил пересечения государственных границ, то есть те виды правонарушений, которые не могут быть совершены гражданами стран ЕС141 142. В свою очередь Д. Биго объясняет данный феномен тем, что полиция переориентировала основное внимание на наблюдение за этническими диаспорами и иммигрантами, что неизбежно повлекло рост числа регистрируемых преступлений в их среде («чем больше полиция ищет, тем больше она находит»). В-третьих, рассмотрение иммигрантов либо в качестве вероятных пособников террористов, способных в любой момент нанести удар по стране, в которой они проживают , либо по меньшей мере в качестве источника дополнительных проблем, которые «экспортируются» в Европу (политические убийства, столкновения представителей различных этнических диаспор, религиозных групп или сторон во внутригосударственном конфликте). Очевидно, что иммиграция, понимаемая как центральный элемент «континуума безопасности», тесно связана с концепцией секьюритизации, разработанной Копенгагенской школой. Вместе с тем Д. Биго и его коллеги полагали, что секьюритизация касается не выживания (пусть даже и в рамках дискурса), а нетерпимого отношения к различиям, к восприятию объективных социальных и исторических изменений в качестве угроз. Такое отношение выражается, например, в дискурсе об иммиграции, в рамках которого ей придается исключительно политическое (и политизированное) значение и отрицается роль экономических и демографических факторов, лежащих в основе перемещения людей. Соответственно, иммиграция представляется как угроза идентичности и социально-экономическому благополучию. Как угрозу идентичности иммиграцию следует рассматривать в контексте происходивших изменений, когда после нефтяного и последовавшего за ним экономического кризиса 1973-1974 гг. большинство европейских государств резко ограничили возможности для въезда иностранной рабочей силы (всего за период 1950-1973 гг. в Европу приехало около 10 млн чел.), что в результате привело к радикальному изменению социального портрета иммигранта: на смену молодому мужчине, приехавшему на временные заработки, пришли члены его семьи - женщины, дети, старики, - поселившиеся на постоянной основе, причем в основной своей массе - из развивающихся стран (в том числе бывших колоний)143 144. Такие изменения достаточно быстро перевели иммиграцию из экономической плоскости в общественно-политическую, в особенности учитывая, что новые иммигранты отличались от коренного населения в конфессиональном, языковом и культурном отношении, не стремились слиться с окружением, принять утвердившиеся в стране пребывания образ жизни и обычаи (за исключением тех, которые касаются отстаивания своих прав и интересов). Исходя из этого, иммиграция рассматривается как важнейший фактор, меняющий европейские общества в направлении большей гетерогенности, что ведет, как утверждается, к ослаблению национальных традиций и возмож- - 154 ности властей управлять . На уровне Европейского союза представление иммиграции как угрозы идентичности имеет свои особенности. С одной стороны, для ЕС в наибольшей степени (по сравнению с государствами-членами) характерен дискурс, касающийся интеграции иммигрантов, - процесса сведения на нет различий между коренным населением и «пришлыми». Как, однако, справедливо отмечает ряд авторов, интеграция подспудно подразумевает существование гомогенного общества до появления иммигрантов, от них требуется принять существующие нормы и правила поведения, то есть речь идет об одностороннем процессе, в котором тон задает коренное население145. С другой стороны, утвердился тезис о культурной близости между государствами - членами Европейского союза, которая обретает свою форму, будучи противопоставленной гражданам третьих стран, в результате чего по мере вступления в ЕЭС иммигрантами (и культурно чуждыми) переставали считаться жители государств - членов Сообщества (это хорошо видно на примере испанцев, португальцев, греков, а впоследствии - и выходцев из Центральной и Восточной Европы). Иммиграция, представляемая как угроза социально-экономическому благополучию страны, выступает в двух ипостасях. Во-первых, речь идет о так называемом шовинизме благосостояния (welfare chauvinism), когда иммигранты рассматриваются как мошенники, стремящиеся незаконно воспользоваться благами, по праву причитающимися членам некоего сообщества, к которому они не принадлежат. В основе таких представлений лежит убеждение, что государство всеобщего благосостояния, сложившееся в Европе, должно предоставлять услуги в первую очередь собственным гражданам, а в условиях экономического кризиса (1970-1980-х гг.) иммигранты превратились в лишнюю непосильную обузу для системы социального обеспечения. На уровне Европейского союза шовинизм благосостояния находит выражение в принципе преференций в трудоустройстве для граждан государств-членов (Community preference): допуск к рынку труда для граждан третьих стран открыт лишь в том случае, когда существующие вакансии не могут быть заполнены за счет местной рабочей силы146. Во-вторых, широко используемое крайне правыми партиями утверждение о том, что иммигранты занимают рабочие места коренного населения. В условиях кризиса иммигранты из фактора экономического роста превращаются в главных конкурентов граждан страны пребывания на рынке труда, причем, как явствует из социологических исследований, проводимых в различных странах ЕС, основными «жертвами» такой ситуации оказываются низкоквалифици- 157 рованные рабочие . Хотя возникновение в составе «континуума безопасности» транснациональной организованной преступности непосредственно связано с реализацией проекта единого рынка и компенсационных мер в рамках Шенгенской конвенции (рубеж 19801990-х гг.), логика ее появления во многом схожа с тем, каким образом в 1970-е гг. полицейские службы оправдывали необходимость сотрудничества на европейском уровне. Так, ими выдвигался тезис об абсолютно новом виде преступности (коим в 1970-е гг. служили терроризм и наркоторговля), который в условиях всё большей взаимозависимости стран Европы (уже тогда употреблялся термин «транснациональный»147 148), быстрого экономического развития и технологических прорывов второй половины XX в., новой геополитической ситуации вследствие распада колониальной и социалистической систем149 150 и особенно прозрачности границ (отсутствия пограничного контроля) требует скоординированных действий со стороны правоохранительных органов . Чаще всего, говоря об организованной преступности, в текстах официальных органов Европейского союза подразумевается мафия, то есть этнические группировки, стремящиеся получить материальную выгоду или власть незаконным путем (прежде всего торговлей наркотиками, оружием, контрабандой ценностей, рэкетом) и которые отличает определенная иерархическая структура и действия на международном уровне. Как отмечает Д. Биго, будучи частью «континуума безопасности», организованная преступность подразумевает непосредственную связь с заграницей (обычно говорят о китайских «триадах», японской «якудзе», колумбийских наркокартелях, «русской мафии» и т. д.), что стало одним из решающих аргументов (наряду с отменой пограничного контроля между странами ЕС и, соответственно, ожидаемого роста числа преступлений, совершаемых мафией) в деле институционализации полицейского сотрудничества в Европейском союзе путем создания Европола и выделения для него соответствующей компетенции, в состав которой оказалась включена и «трансграничная преступность» - обычные уголовные преступления, совершённые на территории более чем одного государства-члена. Г оворя о «континууме безопасности», сформировавшемся в ходе взаимодействия представителей полиций, таможенных служб, военных ведомств, отдельных судебных органов, министерств иностранных дел и парламентов, Парижская школа делает попытку объяснить и само становление неформальных структур и институциональноправовых основ пространства свободы, безопасности и правосудия (включая и его внешнеполитическое измерение). При этом, с одной стороны, французскими политологами отрицается широко распространенное утверждение, согласно которому элементы ПСБП следует рассматривать в контексте исключительно неофункционалистских теорий151 и так называемого эффекта переливания (spillover effect), когда сотрудничество в одних сферах (прежде всего экономической) неизбежно ведет к взаимодействию в других (в данном случае - в юстиции и внутренних делах), а Шенгенское соглашение представляется как своего рода «лаборатория», в рамках которой наиболее «прогрессивными» (то есть готовыми отказаться от части суверенитета) государствами ЕЭС были выработаны и опробованы решения, к которым в дальнейшем присоединились остальные152 153 154. Как справедливо отмечают исследователи, неофункционализм не объясняет, почему, например, Великобритания, выступая за создание единого рынка, не поддержала Шенгенскую конвенцию (которая представляется едва ли не самым логичным продолжением создания пространства без границ), но при этом весьма активно участвует в полицейском сотрудничестве (что, казалось, противоречит ее позиции относительно сохранения государственного суверенитета). С другой стороны, Парижская школа критикует и либерально-межправительственный подход к европейской интеграции , согласно которому совпадение национальных приоритетов и интересов по отдельным вопросам создает предпосылки для сотрудничества на международном уровне, которое, в свою очередь, позволяет укрепить позиции политиков внутри страны. Соответственно, формирование «континуума безопасности» связано с событиями, которые объективно потребовали от правительств стран Европы объединения усилий. Д. Биго и целый ряд других исследователей, однако, указывают на то, что в случае с иммиграцией и политическим убежищем появление неформальных полицейских структур не связано с резким увеличением числа иммигрантов и беженцев (полицейское сотрудничество между странами ЕЭС сложилось еще до резкого наплыва граждан третьих стран в начале 1990-х гг.)155 156. В случае же с терроризмом в 1970-1980-е гг. не существовало ни предполагавшейся связи и координации между революционными организациями, ни единой стратегии стран Ближнего Востока (Ирана, Сирии и Ливии) по дестабилизации Западной Европы путем терактов, которые бы оправдывали более тесное взаимодействие полицейских служб государств - членов ЕЭС. Наконец, опасения, касавшиеся размаха организованной преступности в странах Центральной и Восточной Европы и бывшего СССР, формирования «серых зон», неподконтрольных центральным властям, оказались 166 существенно преувеличенными . Парижская школа объясняет появление неформальных структур, в рамках которых и было выработано общее для стран Европейского сообщества видение угроз безопасности, возникновением на внутригосударственном уровне существенных ограничений дискреционной власти правоохранительных органов в деле контроля за иммиграцией и пересечением границ иностранцами. В 1970-е гг. такие ограничения приняли форму конституционных принципов (равенство перед законом, основные права человека и гражданина), общих принципов права (обеспечение надлежащей правовой процедуры, принципа соразмерности и правовой определенности), решений высших судебных инстанций административной и конституционной юрисдикции, которые стали существенными гарантиями прав отдельных категорий иммигрантов и лиц, ищущих политическое убежище (в частности, речь идет о праве иммигрантов на семейную жизнь и семейное воссоединение)157. Одновременно к судебно-правовым ограничениям добавились и логистические трудности: в условиях интернационализации перевозок и роста туристических потоков стало практически невозможно высылать всех незаконных иммигрантов и эффективно контролировать пересечение государственных границ (в середине 1990-х гг. число пересечений внешних границ Шенгенского пространства достигало 1,7 млрд в год)158. В рамках же неформальных структур правоохранительные органы имели возможность обойти ограничения как со стороны национальных судов, так и со стороны Суда Европейских сообществ (отмена почти всех ограничений его компетенции в сфере ЮВД произойдет только в декабре 2014 г.), а также утвердить собственное видение угроз и путей развития пространства свободы, безопасности и правосудия, значительно ослабить позиции неправительственных организаций, защищающих права иммигрантов и беженцев, занять практически монопольное положение в определении повестки дня (что привело, например, к исключению министерств труда и социального развития государств - членов Европейского союза из процесса принятия решений по вопросам ПСБП). Последнее особенно важно для понимания тех изменений, которые претерпел процесс секьюритизации в ЕС, перейдя в форму так называемой институционализированной секьюритизации. Под последней подразумевается такая стадия, при которой: 1) расширился набор акторов, участвующих в представлении иммиграции, политического убежища и отдельных видов преступности в качестве угроз (наряду с политическим руководством субъектами секьюритизации становятся чиновники, занимающиеся выполнением принятых решений, и средства массовой информации); 2) составные части «континуума безопасности» более не рассматриваются как экзистенциальные угрозы, требующие срочных мер, а скорее как риски, для ежедневной работы с которыми создаются специализированные группы, органы и форумы; 3) на уровне дискурса предпочтение отдается метафорам, отражающим управленческую логику («проблема решается»), а не алармистское настроение; 4) секьюритизация воспроизводится не дискурсивными средствами, а конкретными практиками (принятие соответствующих законодательных актов, создание новых органов и т. д.)159. Концепция безопасности, предложенная Парижской школой, отличается от Копенгагенской и еще в одном важном аспекте. В отличие от О. Вэвера и его коллег, которые считали, что у международной безопасности может быть своя собственная повестка дня, даже введя в широкий академический оборот категорию «внутренняя безопасность», Д. Биго не рассматривал ее как обратную сторону внешней безопасности. Наоборот, необходимо вести речь о размывании границ между внутренней и внешней безопасностью, понимая последнюю как комплекс традиционных (характерных для холодной войны) угроз государству. Такое объединение обусловлено самим характером «континуума безопасности», составляющие части которого, по сути, представляют собой транснациональные (то есть ни однозначно внутренние, ни внешние по отношению к государству или иному актору международных отношений) риски . Таким образом, изменение представлений о безопасности в странах ЕС происходило в конце 1970-х-1980-е гг. и проявилось в пересмотре подходов, доминировавших в западной (прежде всего американской) теории международных отношений. Конструктивистская критика онтологических и гносеологических основ традиционных подходов привела к тому, что произошло расширение и углубление категории «безопасность». Благодаря применению наработок французской политологической школы, которые имеют наибольшее значение в рамках данного диссертационного исследования, она превратилась из объективно существующей реальности в практику органов власти, сформировавших в Европе комплекс новых представлений об основных угрозах, носящих транснациональный характер. При этом, как видно из ряда документов и работ, в Европейском союзе утвердился тезис всё же о преимущественно внешнем происхождении таких феноменов, как (нелегальная) иммиграция, потоки беженцев, организованная преступность , что требует со стороны Брюсселя соответствующих внешнеполитических действий. 160 161 1.2.
<< | >>
Источник: РЯБОВ Юрий Александрович. ФОРМИРОВАНИЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОГО ИЗМЕРЕНИЯ ПРОСТРАНСТВА СВОБОДЫ, БЕЗОПАСНОСТИ И ПРАВОСУДИЯ ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА. 2014

Еще по теме Проблемы европейской безопасности: вклад Парижской школы:

  1. КАК ПОТЕРЯТЬ СОСТОЯНИЕ
  2. Глава IV ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КОРПУС - СВОБОДНОЕ СОДРУЖЕСТВО ДИПЛОМАТОВ
  3. Правовые модели общественного призрения бедных в ретроспективе (на примере Англии, Германии и Франции)
  4. СЛОВАРЬ ПОНЯТИЙ И ТЕРМИНОВ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Проблемы европейской безопасности: вклад Парижской школы
Яндекс.Метрика