<<
>>

«Нераскрытые» направления

С другой стороны, несколько обособленно дискурс рассматривает ряд ближневосточных проблем, формально не включая их в региональный контекст, а именно афганское, иранское и турецкое направления.
Несмотря на то, что в текстах документов, они представлены исключительно кратко, представляется необходимым рассмотреть их для полноты анализа изучаемого дискурса. Далее, будет рассмотрен момент борьбы с терроризмом и экстремизмом, который в российской геополитике во многом связан с перечисленными региональными векторами. В каждой из трех редакций первое из них - афганское, -рассматривается в рамках отдельного параграфа. Пожалуй, из государств так называемого «Большого Ближнего Востока» Исламской республике уделяется наибольшее внимание. Причиной этого, по мнению диссертанта, является аспект безопасности, а именно крайне нестабильная обстановка внутри данной страны, рассматриваемая в формальной геополитике России как «угроза южным рубежам СНГ». Решать данную проблему предполагается путем коллективных усилий в форматах СНГ, ООН, ОДКБ и ШОС. В редакции Концепции 2013 г. на данном направлении допускается сотрудничество с традиционным для российской геополитики антагонистом Москвы - Североатлантическим блоком. Момент Афганистана тесно переплетен с моментами терроризма и экстремизма. Любопытно, что обе данных проблемы в каждой из трех редакций классифицируются среди «новых вызовов и угроз», для борьбы с которыми необходимо мобилизовать страны СНГ и все мировое сообщество. И терроризм, и экстремизм «экспортируются» из Афганистана на территорию России и государств Центральной Азии. Единственным путем борьбы с этими тенденциями Москва считает нормализацию обстановки в стране на основе «прочного и справедливого политического урегулирования проблем этой страны при уважении прав и интересов всех населяющих ее этнических групп»302. Любопытно, что как таковой термин «экспорт терроризма» редко встречается в речах главы российского государства и не поддерживается конкретными фактическими данным о действиях на территории России и центральноазиатских государств.
Как правило, подобные утверждения связаны с критикой негативных результатов действий международных сил под руководством США303. Тем не менее, нельзя отрицать всю серьезность угрозы радикального исламизма для Центральной Азии304. В свою очередь момент Ирана, учитывая значимость данной страны в центрально-азиатском, кавказском, ближневосточном регионах, ее прямое участие в определении правового статуса акватории Каспийского моря, и, в особенности, влияние вопроса развития иранской ядерной программы на мировую безопасность (в том числе «посредническая роль», выполняемая Москвой между Вашингтоном и Тегераном305, что, безусловно, способствует укреплению российский позиций на международной арене), по мнению диссертанта, представляет крайне малую величину внутри российской формальной геополитики. В Концепции 2000 г. данная тема отражена максимально кратко: «Важно и далее развивать отношения с Ираном»306. Вопрос сотрудничества прибрежных государств Каспийского моря как таковой рассматривается исключительно в контексте сотрудничества стран СНГ без упоминания Ирана. При этом подробно раскрывается вопрос индийской и пакистанской ядерных программ. В то же время, в более практической части российской геополитики, если обратить внимание на перечень вопросов двухстороннего сотрудничества, приведенный Президентом России В.Путиным на встрече с секретарем Высшего совета национальной безопасности Ирана Х.Роухани 10 ноября 2003 года, безусловно отражены все значимые вопросы двухсторонней повестки дня - он включал в себя каспийскую проблематику, экономические связи, совместное участие в решении проблем, связанных с Афганистаном, а также сотрудничество в сфере атомной энергетики307. Представляется, что аналогичный перечень вопросов рассматривается иранской стороной308. Тем не менее, в Концепции 2008 г. Иран упоминается на 4 позиции среди стран Ближнего Востока и Южной Азии, с которыми Россия намерена развивать сотрудничество в двухстороннем и многостороннем форматах, а иранская проблематика понимается как вопрос урегулирования конфликта вокруг ядерной программы Тегерана на основе двух принципов - права государств-членов Договора о нераспространении ядерного оружия на использование энергии атома в мирных целях и необходимости соблюдения режима нераспространения, установленного данным соглашением309.
Как и 8 годами ранее, каспийская проблематика отнесена к вопросам сотрудничества на пространстве СНГ, наряду с черноморским направлением. В то же время решению данного вопроса в российской практической внешней политике посвящен отдельный формат Каспийских саммитов, на которых рассматривается весь спектр вопросов регионального сотрудничества, в том числе сфера безопасности, добычи природных ресурсов и других. Постепенно стороны постепенно пришли к признанию «исключительности» сферы безопасности данного региона: если в 1-ой статье Соглашения о сотрудничестве в сфере безопасности на Каспийском море от 18 ноября 2010 года говорится, что «обеспечение безопасности на Каспийском море является прерогативой прикаспийских государств»310, то в Заявлении президентов Азербайджанской Республики, Исламской Республики Иран, Республики Казахстан, Российской Федерации и Туркменистана от 29 сентября 2014 года одним из согласованных принципов, на основе будет осуществляться деятельность подписавших сторон на Каспийском море, является неприсутствие «на Каспийском море вооруженных сил, не принадлежащих Сторонам»311. Вероятно, данное соглашение в первую очередь направлено на предотвращение возможной интеграции региона в зону действия НАТО и США, поскольку в СМИ появлялись сообщения о планах правительства Казахстана передать порт Актау в аренду США для развития сети снабжения миссии НАТО в Афганистане312. Тем не менее, при всей широте спектра отношений с Ираном в российском формальном дискурсе иранский момент имеет значение лишь в связи с иранской ядерной программой. Поскольку, как уже не раз было отмечено выше, региональный «ближневосточный» момент в своей совокупности имеет значение лишь как часть двух узловых точек - противодействия с США и построения многополярного мира, - то была бы логична гипотеза о подчинении и иранского направления основным целям дискурса. Д.Медведев во время своего президентского срока уделял значительное внимание иранскому направлению, которое включало в себя вопросы разграничения акватории Каспийского моря, иранскую ядерную программу, а также ближневосточную проблематику, в том числе начиная с 2011 г.
- урегулирование в Сирии313, но, тем не менее, не было включено в редакцию Концепции внешней политики Российской Федерации от 2013 г. Во время третьего срока В.Путина была отмечена некоторая интенсификация контактов, но сфера обсуждения оставалась прежней - уже упомянутые вопросы двухстороннего экономического сотрудничества, «иранской ядерной проблемы» (мирного использования ядерной энергии и соблюдения режима нераспространения), каспийской проблематики, а также обстановки на Ближнем Востоке и в мире314. В редакции Концепции внешней политики РФ от 2013 г. иранский момент был значительно сужен: теперь он сводился к пункту № 89, который фиксирует стремление Москвы к всеобъемлющему урегулированию ситуации вокруг иранской ядерной программы. Акцент при этом был сделан на необходимость соблюдения режима нераспространения ядерного оружия. Тезис о праве Тегерана на мирное использование энергии атома был исключен из российского дискурса, а каспийская проблематика - традиционно отнесена к вопросам СНГ315. Таким образом, все это подтверждает предположение о том, что иранский момент в российском формальном геополитическом дискурсе носит ограниченный узконаправленный характер и не охватывает ряд перечисленных выше практических вопросов российской внешней политики, регулярно включаемых в повестку дня на высшем уровне. Чтобы осознать причину подобного ограничения, по мнению диссертанта, необходимо понять мотивы постановки в текстах концепций ударения на иранской ядерной программе. Если исходить из логики реконструируемого в данной работе российского геополитического дискурса, то вопрос иранской ядерной программы наиболее полно соответствует узловым точкам «великодержавности» и конкуренции с США, поскольку является «глобальным вопросом», имеющим высокий приоритет в мировой внешнеполитической повестке дня, крайне важным для Белого Дома в виду влияния на глобальную безопасность и значимость в американской внутренней политике. От себя заметим, что момент иранской ядерной программы представляется более значимым и эффективным внешнеполитическим инструментом, чем момент арабо-израильского урегулирования, поскольку степень влияния России на процесс переговоров, как в рамках т.н. «шестерки посредников», так и за ее пределами, превышает возможную меру воздействия Кремля на руководство Израиля, власти Палестины, участников других треков. Лидерство в процессе ближневосточного урегулирования удерживают США, а остальные участники Квартета во многом являются функциями легитимизации, создания представительности. Кроме того, иранская ядерная программа является самым «безопасным» из всех возможных вопросов по данному направлению для России. Открытая констатация Москвой во внешнеполитических доктринах факта значимости Тегерана по целому ряду направлений привела бы к антагонизации целого ряда арабских стран316. Некоторые эксперты полагают, что российское руководство не выработало до конца единую интегрированную стратегию отношений с Тегераном и российско-иранские отношения могут быть охарактеризованы как ситуативные, посвященные решению отдельных задач, возникающих в отдельные отрезки времени317. В этой связи, любая интенсификация диалога между Россией и ее южным соседом рассматривается не как предвестник грядущего внешнеполитического альянса, а как результат пересечения интересов по тем или иным вопросам, актуальным для их обеих: Москва использует отношения с Тегераном, как инструмент воздействия на Вашингтон; периоды улучшения отношения между Москвой и Тегераном, как правило, совпадают с обострением российско-американских противоречий и наоборот; Россия вынуждена вести переговоры с Ираном по ряду вопросов, касающихся стран СНГ (например, уже упомянутые нами выше вопросы разграничения акватории Каспийского моря); по вопросам нераспространения ядерного оружия и т.д.318. Кроме того, отдельную, совершенно непредставленную в российском дискурсе сферу представляют отношения между Ираном и Китаем, которые, в контексте обострения отношений между Россией и Западом и последовавшей переориентации вектора сотрудничества Москвы на Пекин, имеют огромное значение и являются фактором, который необходимо учитывать на всех уровнях внешнеполитической деятельности и планирования. В 2011 г. рядом СМИ были предоставлены сведения о существовании «пакта» о обороне между Иран и Китаем, когда в обмен на эксклюзивные права разработки месторождений (в том числе на прибрежных территориях Каспийского моря) китайская сторона предоставила иранской гарантии защиты в случае внешней агрессии319. В свою очередь, турецкий вектор, в отличие от перечисленных выше, фактически отсутствует в перечне узловых точек и моментов формального российского геополитического дискурса. Зачастую его можно выделить лишь в результате анализа тех или иных региональных деноминаторов. Так, в концепции 2000 г. упоминается регион «Большого средиземноморья» (как реакция России на «Барселонский процесс»), который как понятие в тексте документа не раскрывается, но, как уже было отмечено ранее, включает в себя Турцию в качестве центральной страны восточной части Средиземного моря, бассейна Черного моря, Кавказа, Ближнего Востока и Центральной Азии. Более того, по мнению некоторых исследователей, Турция занимает в данных проектах «средиземноморских» объединений привилегированное место в силу статуса кандидата на вступление в ЕС и наличие таможенного соглашения с объединением320. Авторы концепции делают акцент на необходимости содействовать продвижению российских экономических интересов в данном регионе, в том числе в вопросе выбора маршрутов прохождения важных потоков энергоносителей321. По мнению диссертанта, в данном случае речь шла о разрабатывавшемся на момент подготовки концепции проекте газопровода «Голубой поток», что говорит о значении, придаваемом экспорту российских энергоносителей в Турцию. Тем не менее, данные выводы были сделаны на основе некоторой «экзегезы» текста концепции, а не напрямую отражены в нем, и, таким образом, турецкий вектор де-факто отсутствует в тексте документа 2000 г. В концепции 2008 г. Турция упомянута первой в списке ведущих государств Ближнего Востока, с которыми Москва намерена сотрудничать - «Россия настроена и далее развивать отношения с Турцией, Египтом, Алжиром, Ираном, Саудовской Аравией, Сирией, Ливией, Пакистаном и другими ведущими региональными государствами в двустороннем и многостороннем форматах»322, - однако мотивы, цели, задачи и сфера сотрудничества официальный дискурс не раскрывает. Возможно, основываясь на последовательности упоминания ближневосточных стран в данном списке, предположить, что Турция является наиболее значимой для внешней политики России в регионе, однако данная гипотеза будет слабой, поскольку перечень не является исчерпывающим, а его иерархия противоречит последовательности, которую можно получить в результате сопоставления объемов двухсторонней торговли указанных государств с Россией323. Следовательно, так же, как и в случае с текстом 2000 г., Концепция внешней политики РФ 2008 не выделяет отдельный турецкий вектор. В Концепции 2013 г. Турция не упоминается как таковая. Придание статуса «фигуры умолчания» в рамках российского формального геополитического дискурса для страны, значимой не только во внешней, но и во внутренней политике России324, представляется в высшей степени странным. Ряд экспертов, исходя из геополитических представлений о Турции как о «мосте» между «мусульманским Востоком и христианским Западом», ожидали в будущем расширения сотрудничества между Москвой и Анкарой по всем направлениям, включая не только двухсторонние экономические связи, но совместное участие в существующих и создаваемых евразийских объединениях325, что, казалось бы, должно было найти свое отражение в российском формальном геополитическом дискурсе. Рассмотрев присутствие турецкого момента в основных документах, на основе которых реконструируется российский формальный геополитических дискурс, следует соотнести его со степенью значимости данной страны в жизни России: С экономической точки зрения Турция является седьмым по значимости внешнеторговым партнером для России, а Россия - вторым после Г ермании для Турции, при этом объем российско-турецкого товарооборота в 2013 г. составил 32,3 млрд долларов США, из которых российский экспорт составил 25 млрд долларов США (75% российского экспорта приходится на энергоносители, что составляет около 2/3 от общего объема двухсторонней торговли)326. По своей экономической значимости для России Турция намного опережает другие страны не только Ближнего Востока (объем внешней торговли между Россией и Египтом в 2013 г. составил 2,945 млрд долларов США; между Россией и Алжиром в 2012 г. - 2,785 млрд долларов США; между Россией и Ираном в 2013 г. - 1,06 млрд долларов США327; между Россией и Саудовской Аравией в 2013 - 1,73 млрд долларов США328 и др.), но и Европы. Кроме того, Турцию посещает значительное число российский туристов. В мировой политике Турция зачастую выступает с противоположных России позиций, а исторический опыт двухсторонних отношений включает в себя периоды длительного противостояния в акваториях Черного и Средиземного морей, на Кавказе и Закавказье. За период между первой русской-турецкой войной 1672-1681 гг. и Первой мировой войной между сторонами отмечено не менее 11 длительных вооруженных конфликтов, что делает данное направление одним из наиболее «острых». Турецкая республика, несмотря на полученную от СССР в 1920-30-х годах (финансовую, дипломатическую, а также вооружениями и боеприпасами), в скором времени оказалась в «западном» лагере холодной войны. Вероятно, причиной приведшими к возвращению отношений к «историческому тренду» стало одностороннее расторжение Москвой советскотурецкого договора от 25 декабря 1925 г. наряду с выдвижением советской стороной территориальных претензий и требований установления совместного контроля над проливами329. Данные требования также упомянуты как часть формальных поводов к началу холодной войны, регионов, оказавшихся, согласно Фултонской речи У.Черчиля, под угрозой коммунизма: «Турция и Персия глубоко обеспокоены и озабочены по поводу претензий, которые к ним предъявляются, и того давления, которому они подвергаются со стороны правительства Москвы»330. Угроза Турции (и Греции), стала поводом к введению против СССР глобальной политики сдерживания, инициированной «Доктриной Трумана». Т.н. «первое расширение» НАТО 1952 г. подразумевало вступление двух данных «угрожаемых» государств. В 1961 г. США разместили на территории Турции 15 ракет средней дальности «Юпитер», что, по мнению ряда авторов, привело к ответным шагам СССР - размещению советских ракет на Кубе - и, как следствию, Карибскому кризису331. Таким образом, в геополитическом дискурсе холодной войны Турция рассматривалась как южный фланг НАТО, непосредственно граничивший с территорией СССР, контролирующий стратегически важные проливы, ведущие в Черное море, а также служивший форпостом западного лагеря на Ближнем Востоке332. Любые изменения на данном направлении, как видно из приведенных выше исторических примеров, становились причиной значительных осложнений международной обстановки. В XXI веке Анкара придерживается более сдержанной политики в отношения с США, зачастую выступая против различных региональных и глобальных инициатив Вашингтона333. Так, в марте 2003 г. турецкий парламент отклонил законопроект о размещении на территории страны воинского контингента США в рамках кампании против иракского режима. В мае 2010 г. Анкара проголосовала в Совете безопасности ООН против американской инициативы о введении режима санкций против Ирана. В 2013 г. турецкое правительство выбрало зенитный-ракетный комплекс HQ-9 (FD-2000) китайского производителя в качестве основы своей системы противоракетной обороны. Тем не менее, США и Турция совместно выступают против режима Б.Асада в Сирии и борются с группировкой «Исламское государство» в регионе334. Таким образом, картина мира, созданная российским формальным геополитическим дискурсом, не показывала Турцию как значимое направление в мировой политике, как в глобальном, так и в региональном контекстах, что не соответствует всей глубине взаимных отношений, роли которую данная страна играет в экономике, энергетике и внешней политике России. Более того, российская геополитика не рассматривает такой крайне значимый для Москвы вопрос, как политика Турции на Кавказе и Центральной Азии, включая поддержку, которая Анкара оказывала режиму М.Саакашвили в Грузии, а также планы по экспорту энергоносителей из Центральной Азии и Каспийского региона через турецкую территорию в обход российской трубопроводной системы. По мнению Рабочей группы для изучения потенциала российско-турецкого регионального сотрудничества, созданной в 2013 г. Московским центром Карнеги и стамбульским Форумом по международным отношениям между двумя странами были возможны по меньшей мере шесть треков сотрудничества335: - «Арабская весна» и усиление нестабильности в регионе включая террористическую деятельность»; - «Арабо-израильский конфликт»; - «Иран и нераспространение ядерного оружия»; - «Афганистан и региональная стабильность»; - «Центральная Азия и региональное развитие»; - «Урегулирование конфликтов на Южном Кавказе». С другой стороны, на уровне внешнеполитической практики Турция является, пожалуй, одним из наиболее активных направлений. Так, за период с 2000 по 2015 гг. глава России совершил 6 официальных визитов в данную страну, с 12 мая 2010 г. между странами действует Совет сотрудничества высшего уровня, при этом предлагаемые в его рамках направления взаимодействия носят традиционный характер. Это двухсторонняя торговля, энергетическая сфера, промышленность и строительство, туризм, а также ситуация на Ближнем Востоке и в Сирии. Российская сторона, в отличие от турецкой, предпочитает не доносить до общественности обсуждение проблемных вопросов, как, например, армяноазербайджанские отношения, возможные пути решения сирийского, иракского и египетского политических кризисов336. Из данного перечня наиболее актуальным пунктом в настоящее время, по мнению диссертанта, является энергетика. Россия пытается использовать энергетические «амбиции» Турции337 в качестве «ассиметричного ответа» на блокировку Еврокомиссией проекта «Южный поток»338. Вероятно, в будущем следует ожидать увеличение присутствия Турции в российской формальной геополитике, поскольку данная страна становится частью крайне важных для Москвы узловых точек - европейского направления и торговли энергоносителями. Вероятно, здесь будет правильно процитировать Д.Тренина, отметившего, что Россия приняла Турцию как новый центр силы на стратегическом перекрестке Европы и Ближнего Востока, и этот новый игрок органично вошел в российскую концепцию многополярного мира339. К сожалению, осенью 2015 г. отношения между двумя странами резко ухудшились. 24 ноября 2015 г. истребители ВВС Турции сбили российский бомбардировщик Су-24 ВКС России, выполнявший боевое задание на северозападе Турции. Реакция руководства России на данный шаг была резкой. В этот же день в ходе встречи с королем Иордании Абдаллой II Бен Аль-Хусейном В.Путин заявил: «.. .сегодняшняя потеря связана с ударом, который нам нанесли в спину пособники терроризма ... Мы, конечно, внимательно проанализируем всё, что случилось, и сегодняшнее трагическое событие будет иметь серьёзные последствия и для российско-турецких отношений. Мы всегда относились к Турции не просто как к близкому соседу, а как к дружественному государству»340. 28 ноября 2015 г. Президент подписал Указ о мерах по обеспечению национальной безопасности России и защите граждан России от преступных и иных противоправных действий и о применении специальных экономических мер в отношении Турции, которые включали запрет на ввоз ряда турецких товаров, запрет и ограничение на ведение работ турецкими организациями на российской территории, приостановлено действие соглашение, вводившего безвизовый режим между двумя странами, а туроператорам и турагентам было рекомендовано воздержаться от реализации туристических продуктов, предусматривавших посещение Турции341. Так, участие обеих сторон в сирийском конфликте привело к цепочке трагических шагов, которые практически полностью разорвали связи, выдержавшие «крымский вопрос»342, и признание Россией геноцида армян в Османской империи343. 3.4. Характеристика ближневосточного вектора российской геополитики Подводя итоги сказанному выше, можно дать характеристику месту и роли ближневосточного направления в российском геополитическом дискурсе, реконструированном в первую очередь на основе текстов различных редакций Концепции внешней политики Российской Федерации: 1. Момент Ближнего Востока носит вторичный характер и является вспомогательным для узловых точек «миропорядка», а именно - «необходимость построения многополярного мира и закрепления статуса России как одного из полюсов» и «борьба с попытками США строить однополярный мир». Данный момент не соотносится в рамках дискурса с географическими узловыми точками («Европа», «Ближнее зарубежье» и др.) и рассматривается как фактор, влияющий на обстановку в мире в целом, элемент глобальной безопасности. 2. Момент Ближнего Востока наиболее тесно связан с узловой точкой «борьбы с попытками США строить однополярный мир», в российской геополитике регион фигурирует как наглядный пример негативных последствий политики, проводимой Вашингтоном. При этом Москва не стремится занять место внешнего гаранта безопасности для арабских государств, но позиционирует себя в качестве противовеса, нейтрального внешнего актора, обладающего весом в ведущих международных организациях и принимающего участие в разрешении значимых для региональных столиц международных политических вопросов. С другой стороны, российская риторика о мироустройстве, по мнению диссертанта, не находит отклика в арабских столицах. Как было отмечено ранее, сообщения арабских СМИ о конференции в Мюнхене практически не содержали отсылок на речь министра иностранных дел России С.Лаврова, подвергшего критике внешнеполитический курс стран Запада344. 3. Ближневосточный момент, как и в целом, российская геополитика во многом опирается на представления, унаследованные от внешней политики предыдущих государственных образований на территории России. Данная тенденция, например, проявляется в постановке ударения на процесс ближневосточного урегулирования. С другой стороны, данный «консервативный» подход оставляет за пределами дискурса актуальные для региона проблемы: распад государств и границ, сложившихся в ХХ веке, растущее число «неудавшихся государств» и вооруженных внутриполитических конфликтов, развитие и распространение политического ислама и религиозного экстремизма, усиливающиеся противоречия между суннитской и шиитской ветвями ислама, что может привести к разделению региона на два лагеря (более подробно вопросы соответствия российской геополитики на Ближнем Востоке современным условиям рассмотрены в следующей главе). 4. Ближневосточный момент при проведении структурного анализа можно разделить на ряд направлений, прежде всего, по принципу постановки проблем, имеющих глобальное значение. Приоритетный характер на протяжении рассматриваемого в работе 15-летнего периода носит вопрос арабо-израильского урегулирования, за которым следует проблематика, связанная с иранской ядерной программой. В некоторой степени обособленно от ближневосточного направления рассматривается проблема внутриполитического конфликта в Афганистане на фоне вмешательства внешних сил. 5. В дискурсе доминирует тенденция к рассмотрению региона в совокупности, как единое целое, без детального подхода к отдельным субрегионам и странам. Аналогичный подход применяется к моментам- «проблемам»: процесс арабо-израильского урегулирования, несмотря на внимание, уделяемое ему в российской геополитике, не разделяется на соответствующие треки. Отдельно необходимо отметить прагматичный характер ближневосточного момента в российском формальном геополитическом дискурсе, несмотря на то, что во многом он основывается на политике СССР в данном регионе, носившей, как было показано выше, идеологизированный характер борьбы с западным империализмом и поддержки национально-освободительного движения народов Востока. Современная Россия не экспортирует в регион какую-либо идею, что совпадает с общим прагматическим настроем современной российской внешней политики. Лидеры России в своих речах неоднократно отмечали отказ от идеологического подхода. 12 сентября 2008 г. на заседании Валдайского клуба Президент России Д.Медведев заявил: «У нас нет никакого желания, я только что об этом говорил, заводить какие-то новые альянсы только для того, чтобы позлить американцев и европейцев. Какой в этом смысл? Да никакого. Внешняя политика должна быть прагматичной, и Вы, господин посол, об этом хорошо знаете. Идеологической, идеологизированной внешней политикой сыты все по горло. В советский период вся внешняя политика Советского Союза была насквозь идеологизированной. Мы надеялись, что в новой ситуации внешняя политика избавится от этих неприятных черт. К сожалению, теперь во внешней политике гораздо больше идеологии не у нас, а у наших партнёров. И все эти концепции, которые взяты на вооружение и в госдепартаменте, и в некоторых других местах, - это чистой воды идеология, причём такая, вполне очевидного свойства»345. Глава России напрямую заявил о преобладании прагматического подхода в рассматриваемом нами регионе: «Мы не хотели бы проводить на Ближнем Востоке, на Дальнем Востоке и в других местах политику, которую проводил Советский Союз. Нам это ни к чему. Россия - не Советский Союз. И, может быть, в этом как раз основное заблуждение, которое мы никак не можем преодолеть. К сожалению, и об этом сказано уже многократно в самых разных местах, но, к сожалению, до сих пор Россия воспринимается не только как юридический правопреемник Советского Союза, но и как его идеологический наследник. А это совсем не так. У России совсем другие ценности»346. Подобная точка зрения сохранила свою главенствующую роль, несмотря на произошедшее в 2013-2014 гг. обострение геополитических противоречий между Россией и странами Запада. В ходе прямой линии 16 апреля 2015 г. Президент России В.Путин подчеркнул, что Россия не проводит имперскую политику и с уважением относится к суверенитету всех государств347. Внутри России ведется дискуссия о национальной идее, однако Россия не приемлет попыток навязывания какой-либо общественной модели из-вне, в том числе другим государствам348. В данном нюансе скрыты характерная особенность современной российской геополитики, которая во многом соответствует запросу современного мира, в том числе на Ближнем Востоке. Происходящие в регионе политические процессы, которые также рассмотриваются в следующей главе, свидетельствуют о сломе прежней геополитической модели - системы безопасности, когда ее гарантом и основным арбитром выступала внешняя сила - США. Данная система сложилась по итогам холодной войны, но ее основания были заложены в середине ХХ-го века, а теоретическое обоснование - еще ранее. Тем не менее, современный Ближний Восток не поддается паттернам анализа времен холодной войны, которые до сих пор применяются различными учеными и экспертами349.
<< | >>
Источник: Коновалов Александр Олегович. Ближний Восток в системе внешнеполитических приоритетов Российской Федерации: геополитические концепции XXI в., перспективы, реальность. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. Санкт-Петербург.. 2016

Еще по теме «Нераскрытые» направления:

  1. ОЦЕНКА ВЛИЯНИЯ ВЫЯВЛЕННЫХ НАРУШЕНИЙ И ДЕЙСТВИЯ АУДИТОРА ПРИ ВЫЯВЛЕНИИ ИСКАЖЕНИЙ ОТЧЕТНОСТИ И НАЛОГОВЫХ ДЕКЛАРАЦИЙ
  2. Значимость исследования
  3. § 6. Применение программ сбора информации по делам оперативного учета
  4. § 2. Направления оперативного поиска
  5. § 5. Современные информационно-поисковые системы оперативно-розыскного и иного назначения
  6. § 4. Использование данных криминалистических характеристик в науке и следственной практике
  7. § 2. Тактические основы розыскной деятельности, осуществляемой следователем на первоначальном этапе расследования
  8. § 2. Организация раскрытия и расследования преступлений на первоначальном этапе производства по уголовным делам
  9. § 3. Организация раскрытия и расследования преступлений на последующих этапах производства по уголовным делам
  10. § 4. Организация деятельности по раскрытию и расследованию преступлений по делам, приостановленным производством
Яндекс.Метрика