<<
>>

Нарастание геополитических противоречий

В предыдущих главах была последовательно рассмотрена история возникновения и развития геополитической мысли, и выделена тесная взаимосвязь, существующая между ее основными идеями и внешнеполитической практикой тех или иных государств.
Отдельно был отмечена второстепенность роли Ближнего Востока в геополитических построениях различных периодов. Далее, с помощью методов школы критической геополитики, возникшей во многом как реакция на риторику холодной войны, был подвергнут анализу формальный геополитический дискурс России в том виде, в котором он зафиксирован в основополагающих доктринальных документах - текстах Концепции внешней политики Российской Федерации трех редакции - и речах Президента, как высшего должностного лица, ответственного за формирование внешней политики страны. Затем критическому анализу был подвергнут российский формальный геополитический дискурс в части, касающейся региона Ближнего Востока, в результате чего были выделены региональные моменты, которые были сопоставлены с узловыми точками и моментами дискурса в целом, и, таким образом, была получена характеристика задачи и места региона в рамках российской геополитики. Как было отмечено выше, данное направление является непервичным в общей системе дискурса, тесно сплетенным с моментом противодействия действиям США по сохранению однополярного мира. Аналогичное понимание соотнесения целей и задач в рамках российской внешней политики можно встретить и в работах иностранных авторов в первую очередь среди ученых, применяющих постструктуралистские методы дискурсанализа международных отношений. Они отмечают, что распространяющийся среди западных политических элит нарратив о попытках, предпринимаемых В.Путиным восстановить СССР в былых территориальных границах, находит спрос, но противоречит реальности. Подобная упрощенная черно-белая картина мира основывается на реалиях прошлого века и затрудняет ведение политического диалога с Россией.350 С другой стороны, ряд авторов придерживается иной точки зрения, когда в результате анализа российской внешней политики в ее основу полагается неоимперский консерватизм и евразийство, а А.Дугин рассматривается как ведущий политический философ России, оказывающий значительное влияние на высшее политическое руководство страны.
При этом даже сам термин «консерватизм» в российском понимании противоречит западным взглядам: вместо западной поддержки индивидуализма российские консерваторы придерживаются государственнических позиций и считают, что личность должна служить государству. Этот неоимперский консерватизм России также несет угрозу западному миру, поскольку является экспансивным по своей сути.351 Следует отметить, что социологические исследования, как и выводы, сделанные в данной работе на основе анализа основных доктринальных документов, показывают, что российской политической и деловой элите в целом не свойственен антиамериканизм. Пики восприятия США в качестве угрозы России и соответствующих антиамериканских настроений пришлись на 1999 и 2008 г. - времена противостояния по вопросам операции НАТО в Югославии и России в Грузии, - что показывает, что распространение антиамериканских настроений является, скорее, следствием внешнеполитических реалий, чем их причиной. Можно говорить о существовании экспансионистских настроений в средствах массовой информации и общественном сознании, но в государственной сфере подобные взгляды практически отсутствуют352. По данным «Левада- Центра», опубликованным газетой «Вашингтон Пост», на 2015 г. пришелся новый пик антиамериканских настроений в России: 81% опрошенных заявили о негативном отношении к США по сравнению с 40% годом ранее353. При этом можно отметить, что значительных изменений российская внешнеполитическая риторика за указанный период не претерпела. По мнению Д.Тренина, основным направлением мысли в российских политикоформирующих элитах является прагматизм и «Realpolitik»354. Если предположить, что подобная точка зрения отражает действительное положение вещей, то самым главным вопросом политической деятельности для российского руководства является обеспечение безопасности. Прагматичность подхода оставляет пространство маневра для дипломатических договоренностей, что подразумевает возможность сделок с конкурентами на глобальной арене. Западные аналитики предлагают использовать данный аспект, а именно рациональность российских лидеров, с целью изменения внешней политики страны, несмотря на общую обстановку геополитического противостояния355.
С другой стороны, Россия рассчитывает, в определенной степени справедливо, что противостояние гегемонистическим устремления США найдет поддержку у других государств, набирающих экономическую и финансовую мощь. Так, опубликованная весной 2015 г. «Белая книга» Министерства обороны КНР содержит ряд тезисов, которые не только по сути, но и по стилистическому исполнению совпадают с формальным геополитическим дискурсом России: Авторы документа отмечают, что в мире возрастают тенденции к укреплению многополярности и дальнейшей экономической глобализации, меняется мировой баланс сил, структура глобального управления. В то же время возникают ряд новых угроз - гегемонизм, силовая политика, неоинтервенционизм, международное соревнование за перераспределение силы, прав и интересов. Пекин отмечает рост террористической активности, комплексный и волатильный характер горячих точек, растущее число этнических, релизигиозных, пограничных и территориальных противоречий. При этом глубокую озабоченность вызывают действия США и союзной им Японии в АТР. Неназванные «антикитайские силы» обвиняются в попытках организации «цветной революции».356 Поддержку идеи многополярности высказывает Нью-Дели357, а Тегеран декларирует два основных принципа своей внешней политики: неприятие идеи однополярного мира и протест против вмешательства внерегиональных держав в дела Ближнего Востока358. В этом контексте «переформатирования глобального мироустройства» регион Ближнего Востока и его страны не претендуют на роль одного из полюсов и не рассматриваются в качестве таковых. Приведенные выше принципы внешней политики Ирана свидетельствуют об этом. Г еополитика российской политической элиты, в целом отвечающая текущей внутри- и внешнеполитической ситуации, рассматривает Ближний Восток как одно из периферийных направлений, выполняющее, по мнению некоторых авторов, функцию «разменной карты» в геополитическом торге с другими игроками, объект, но не субъект мировой политики.359 Таким образом, очевидно, что в российском нарративе еще не выработана логическая взаимосвязь между отмечаемыми переменами мирового масштаба и приоритетами региональной политики на Ближнем Востоке.
Однако, следует отметить, что константный характер момента Ближнего Востока в формальном геополитическом дискурсе России является также признаком отставания последнего от реалий современной мировой политики. Безусловно, отставание является имманентным свойством каждого формального геополитического дискурса, поскольку он опирается и конструируется в первую очередь формальными документами, создание и обновление которых требует времени. Так, последняя редакция Концепции внешней политики Российской Федерации была утверждена Президентом 12 февраля 2013 г., а ее содержание в частях, отсылающих к мировому финансово-экономическому кризису и «событиям на Ближнем Востоке и Северной Африке», исходит из реалий 2008 и 2010 гг. Наглядно проиллюстрировать данную «лакуну» может отрицание влияния организации «Исламское государство» (ИГИЛ) на безопасность России. В ходе ежегодной «Прямой линии» 16 апреля 2015 года Владимир Путин отметил, отвечая на вопрос о серьезности угрозы, исходящей от ИГИЛ: «Для нас, конечно, прямой никакой угрозы от ИГИЛ нет. Но то, что Вы сказали, это действительно вызывает у нас озабоченности. То, что и наши граждане там появляются, проходят там определённую подготовку и могут оказаться на нашей территории. Граждане стран СНГ проходят там подготовку, воюют и могут оказаться у нас, имея уже наши паспорта. Да, мы это понимаем, учитываем и соответствующим образом работаем»360. Хотя глава России признал, что ИГИЛ является реальной угрозой мировому сообществу, группировкой, способной атаковать цели в Европе, Тихоокеанском регионе и Северной Америке - «беспрецедентным вызовом мировому сообществу», в его риторике радикальная исламистская организация использовалась как аргумент для осуждения политики США. ИГИЛ характеризовалась как результат «грубого безответственного внешнего вмешательства в дела региона, применения односторонних силовых акций и двойных стандартов, деления террористов на «хороших» и «плохих», а методы борьбы с ней - как нелегитимные.361 Лишь позднее, 15 сентября 2015 г., выступая на саммите ОДКБ, В.Путин отметил: «Так называемое Исламское государство контролирует значительные территории и Ирака, и Сирии. Террористы уже публично говорят о том, что замахиваются на Мекку, на Медину, Иерусалим. В их планах - распространение активности на Европу, Россию, Центральную и Юго-Восточную Азию. Нас беспокоит это, тем более что в рядах ИГИЛ проходят идеологическую обработку и военную подготовку боевики из многих стран мира, включая, к сожалению, и европейские страны, и Российскую Федерацию, и многие бывшие республики Советского Союза. И конечно, нас беспокоит их возможный возврат на наши территории»362. Таким образом глава российского государства признал непосредственную угрозу безопасности нашей страны, исходящую от ИГИЛ, и призвал к скорейшему созданию широкой международной коалиции по противодействию экстремистам при содействии сирийских властей и военных363. Возможно, инерционность в отношении ИГИЛ является частью традиционного для российской формальной геополитики отсутствия прямой связи между моментом Ближнего Востока и представлениями о безопасности России, в отличие, например, от момента Афганистана, который неоднократно упоминается как источник «угрозы южным рубежам СНГ». Момент Ближнего Востока, как было показано выше, находится на «орбите» узловой точки «противостояние гегемонистическим устремлениями США», и в настоящее время даже организационные и военные возможности ИГИЛ - группировки, способной совершить ряд громких терактов в четырех странах (26 июня 2015 г.) в течение одного дня, - недостаточны, чтобы привести к изменению структуры российского формального геополитического дискурса. «Геополитические противоречия» между Россией и странами Запада, объединенными в основной оборонительный союз - Североатлантический альянс, нашедшие свое отражение в российском формальном геополитическом дискурсе, усилились на фоне внутриполитического конфликта на Украине. На этом фоне исламистский радикализм не является первостепенной угрозой даже для стран Запада, несмотря на то, что министр обороны США Ч.Хейгл признал, что ИГИЛ представляет значительно большую угрозу, чем «аль-Каида»364, а в списке мировых угроз, озвученном президентом США Б.Обамой на заседании Генассамблеи ООН 24 сентября 2014 г., ИГИЛ заняла третье место посте вируса Эбола и российской агрессии в Европе365. Политическое и военное руководство НАТО сосредоточилось на борьбе с «российской экспансией в Европе»366, при этом обсуждение угрозы исламистского терроризма даже не стало регулярным пунктом повестки дня совещаний начальников генеральных штабов Альянса367. В некоторой степени события 2014-2015 гг. напоминают 2001-2003 гг., когда после атак террористов-смертников на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2011 г. произошло сближение позиций России и США, объединенных общей угрозой «аль-Каиды», в след за чем произошло охлаждение, вызванное вторжением возглавляемых США коалиционных вооруженных сил в Ирак в 2003 г. В этой связи следует рассмотреть, как изменился российский формальный геополитический дискурс в течение первых пяти лет второго десятилетия XXI века, отметить основные неучтенные моменты, а также рассмотреть изменения дискурса «основного стратегического противника». События на Украине 2013 г. стали отправной точкой усиления противоречий между российским формальным геополитическим дискурсом и реалиями мировой политики. Де-факто можно констатировать радикальное изменение обстановки по направлениям, характеризуемым в рамках дискурса как ключевые и тесно связанным с узловыми точками последнего. По мнению диссертанта, наибольшие «потери» понес географический вектор отношений с Европой, ставивший на первое место интеграционные процессы на западном направлении и придававший огромное значение европейским инвестициям, технологиям и ноу-хау в развитии экономики России. Подводя внешнеполитические итоги 2014 г., Д.Тренин отмечал, что российское руководство при стратегическом планировании отказалось от планов Европы «от Лиссабона до Владивостока», действительно совершив декларировавшийся ранее разворот на Восток и сосредоточив внимание на Азиатско-Тихоокеанском регионе. Однако геополитический конфликт с Западом сказался на отношениях с региональными державами: под влиянием Вашингтона застопорились отношения между Москвой и Токио, Сеул и Сингапур стали сдержаннее, а Канберра и Оттава часто выступали более жесткими критиками России, чем даже США. Таким образом, «АТРовский» вектор российской внешней политики приобрел в значительной степени китайский акцент. Успехи на других направлениях, как попытка диверсификации внешнеполитических контактов также были оценены как умеренные: развитие экономического сотрудничества с Турцией не привело Анкару в стан Москвы, отношения с Ираном были ограничены международными санкциями, а политическое сближение с Египтом во многом напоминало геополитические маневры Каира в прошлом веке. Латинская Америка, как и Африка, остались в 2014 г. «далекой периферией российской политики».368 События 2015 г. продемонстрировали приверженность США курсу на оказание давления на Россию с целью изменения позиции последней по украинскому конфликту, а также политическую сплоченность ЕС и США как по данному вопросу, так и по сирийскому кризису, что наглядно показал отказ европейских государств от формирования общей с Россией коалиции против ИГИЛ369. Атака турецких ВВС на российский бомбардировщик поставила под вопрос будущее двухсторонних контактов. Что же касается предстоящего снятия режима санкций с Ирана, то эксперты прогнозируют, что России не сможет получить значительной выгоды от данного события в виду ориентации Тегерана на сотрудничество с Европой370. Несмотря на то, что, как было указано выше, основные претензии России к странам Запада - расширение НАТО на Восток, укрепление системы ПРО, стремление получить плацдармы в ближнем зарубежье и «демократизационные» начинания в данной зоне - хорошо известны и детально проанализированы западным экспертным сообществом371, спираль внешнеполитического конфликта продолжает раскручиваться, а метафорическое сравнение текущей ситуации с эпохой холодной войны становится обыденностью. Первоначально встречавшиеся лишь на уровне публичного и практического геополитических дискурсов США утверждения о том, что Россия является страной агрессором, на которую оказывается давление с целью вынудить Кремль отказаться от вмешательства во внутреннюю политику Украины372, стали не просто моментами, но узловыми точками американского формального геополитического дискурса. Вице-президент США Дж.Байден выступил в Брукингском институте 27 мая 2015 г. с обширными комментариями к внешнеполитической повестке дня Белого Дома, дав в том числе характеристику места России в американском формальном геополитическом дискурсе. По его словам, действия России на Украине «изменили ландшафт европейской безопасности». Указанные события рассматриваются в Вашингтоне не как конфликт соседей, но как вопрос права «молодых государств на границе Европы избирать свое будущее». Твердая позиция Запада по данному вопросу также представляется как «гарантия» от попыток Китая и других стран изменить геополитическую обстановку на своих границах. Предложенная ранее США «перезагрузка» двухсторонних отношений не означала принятие российских представлений о «сфере интересов» в ближнем зарубежье. По мнению Дж.Байдена, «презрение российского руководства к суверенным правам соседних государств», а также авторитарный политический строй в России не позволяют говорить о возможности развития отношений при сохранении позиций сторонами.373 Таким образом, конфликт на Украине преподносится вице-президентом США в традиционном для американской политики стиле «экзистенциального конфликта». США представляются как защитник демократии от авторитаризма, Запада от агрессивной России, светлого будущего от темного прошлого, а также основа мировой стабильности, основанной на международном праве. По словам Дж.Байдена: «Украина — это тест для Запада, ЕС, НАТО, для нас». В качестве ключевого инструмента в борьбе с Россией предлагается использовать НАТО, а также «рыночные механизмы», которые призваны лишить Москву энергетического оружия. При этом противостояние с Россией будет использовано для дальнейшего вовлечения ЕС в американские институты трансокеанского сотрудничества.374 4.1.
<< | >>
Источник: Коновалов Александр Олегович. Ближний Восток в системе внешнеполитических приоритетов Российской Федерации: геополитические концепции XXI в., перспективы, реальность. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. Санкт-Петербург.. 2016

Еще по теме Нарастание геополитических противоречий:

  1. Предпосылки и этапы формирования концепции устойчивого развития как цивилизационного императива
  2. 1.6.1. СОЗДАНИЕ ЮГОСЛАВИИ
  3. Этнические конфликты в контексте геополитики
  4. Резервы устойчивого развития экономики региона3
  5. Приложение 4 Ситуационный анализ и прогноз «Факторы экономической динамики России на период до 2030 года»
  6. 1. Отношение к распаду СССР
  7. Глобализация и проблема глобальной интеграции
  8. Сущность, причины возникновения, фазы и виды экономических циклов
  9. Сущность глобализации, ее причины и противоречия
  10. Переход к постиндустриальному обществу. Большие экономические циклы, их роль в экономическом развитии. Модели рыночной экономики
  11. Программа Investor Relations (IR)
  12. Субъекты и объекты политики
  13. 2. Становление гражданского общества в России и традиция
  14. Политические особенности процессов евразийской интеграции
  15. Г еографические узловые точки геополитики России
  16. Нарастание геополитических противоречий
Яндекс.Метрика