<<
>>

Эволюция теоретических подходов к изучению безопасности 1.1.1. Проблемы международной безопасности: традиционные подходы и их критика

Несмотря на то что исследование безопасности имеет достаточно долгую историю, в теории международных отношений не существует единого подхода к определению этой базовой категории, а различные течения и школы предлагают нередко противоположные трактовки.
C точки зрения Б. Бузана и Л. Хансен78, существует пять базовых вопросов, вокруг которых развивалось большинство дискуссий в рамках международных исследований безопасности. Первый из них, касаясь природы угрожаемого объекта, заключается в том, следует ли отдавать предпочтение исключительно государству (как это делается в традиционных парадигмах международных отношений) или также надлежит принимать во внимание субнациональный (граждане, индивиды) и наднациональный (международная система) уровни. Второй вопрос касается того, угрозы какого характера - внутренние или внешние - должны в первую очередь являться предметом исследования. После окончания холодной войны в ряде подходов постулируется невозможность отделения внутренней безопасности от внешней в силу транснациональной природы угроз. Третий вопрос заключается в споре традиционалистов (неореалистов, неолибералов и отчасти исследователей мира) с представителями других школ относительно целесообразности сведения безопасности к проблемам использования военной силы и возможности включения в повестку дня таких аспектов, как экономическая, экологическая или общественная безопасность. Четвертым вопросом, структурировавшим академические дискуссии, является природа безопасности. Одни исследователи неразрывно связывают ее с угрозами, опасностью и чрезвычайным характером политических решений (Копенгагенская школа, отчасти реалисты), в то время как другие полагают, что после окончания напряженности в отношениях между СССР и США может появиться иная, более рациональная форма политики безопасности. Наконец, последним вопросом, позволяющим проанализировать различные подходы к безопасности, выступает эпистемология, то есть теория познания.
Обычно выделяют объективистские («безопасность измеряется отсутствием угроз приобретенным ценностям»79, безопасность имеет главным образом материальное измерение), субъективистские (важны восприятия, существует нематериальные аспекты безопасности - ценности и нормы) и дискурсивные концепции безопасности (безопасность не может быть определена в терминах объективности или субъективности, она есть дискурс). Во время холодной войны в американской науке о международных отношениях утвердилась (нео)реалистская парадигма, в соответствии с которой безопасность - одно из фундаментальных понятий, которое в значительной степени определяет действия государств на международной арене и представляет собой необходимую предпосылку для их нормального функционирования и достижения целей80. C точки зрения основоположника современного классического реализма Г. Моргентау, основой международной политики является борьба за власть (power). При этом сама власть представляет собой одновременно и цель, и средство81. Ключевой характеристикой власти выступает способность наносить физический ущерб, отсюда внимание реалистов к военным силам и средствам (capabilities) и определение безопасности в терминах угрозы и использования военной силы82 83. Прочие аспекты безопасности (экономические, идеологические) не отрицались приверженцами реализма, однако рассматривались ими лишь в той мере, в которой они влияли на военную силу (приумножали или, наоборот, преуменьшали ее). Главным угрожаемым объектом в концепции безопасности реалистов являются государства, поскольку именно они обладают наибольшей военной силой по сравнению со всеми остальными акторами международных отношений. В условиях гонки ядерных вооружений и для целей теоретического анализа неореалисты делали важное допуще- 93 ние: государство рассматривалось ими как единое целое и рациональный актор . Тезис о рациональности государства и материальной природе угроз (способность наносить физический ущерб с использованием военной силы) позволил неореалистам говорить о возможности создания объективного знания (теории) о поведении государств на международной арене.
По сути, они постулировали существование некоей объективной реальности, существующей независимо от исследователя в соответствии со своими причинно-следственными связями (материалистская онтология), которые можно постичь научными методами (эмпирическая эпистемология). Это, правда, не означало, что между реальностью и описывающими ее теориями не могло быть расхождений84. Одним из следствий концепции безопасности (нео)реалистов стало то, что в научной литературе основное внимание уделялось роли ядерного оружия в отношениях между СССР и США, логике развития гонки вооружений, биполярной международной системе и эскалации противостояния Запада и Востока (направление, получившее название strategic studies). Исследования проблем мира (peace research), появившиеся в 1960-х гг.85, ставили под сомнение сведение вопросов безопасности к советскоамериканскому соперничеству и ядерному сдерживанию. Это выражалось как в большем интересе к особенностям европейской безопасности и положению Европы между противоборствующими сторонами в холодной войне, так и в отношении к ядерному оружию в качестве основной угрозы существованию человечества. Будучи наследниками либеральной традиции в международных отношениях, исследователи проблем мира во многом способствовали формированию отдельного направления в международных исследованиях безопасности - контроля за вооружениями, ставшего своеобразным компромиссом между призывами к полному разоружению (что было характерно для либералов в межвоенный период) и дальнейшей гонке вооружений86 87. Отсюда их интерес к расходам на оборону, производству и экспорту отдельных видов вооружений, что свидетельствует о понимании категории «мир» в негативном смысле (отсутствие войны) и принятии эмпирической эпистемологии, характерной для бихевиоризма. Вклад исследователей проблем мира важен и с той точки зрения, что они одними из первых обратились к внутренней составляющей безопасности. Небезосновательно полагая, что неореалисты недооценивают значение восприятия угроз, они занялись изучением общественного мнения, освещением отдельных событий в средствах массовой информации, процессом создания образов врагов и союзников.
Несмотря на кажущуюся близость к современным конструктивистским подходам, это направление оставалось в рамках господствовавшей в тот период материалистской онтологии, стремясь выяснить, например, в какой степени репортажи средств массовой информации соответствуют ре- 97 альности . Важным представляется и то, что некоторые исследователи мира (Ю. Гальтунг и созданный им в 1959 г. Международный институт исследования проблем мира в Осло) выработали категорийный аппарат (позитивный мир, структурное насилие), отличный от категорийного аппарата приверженцев strategic studies. Тем самым они расширили неореалистскую трактовку безопасности, включив в нее социально-экономические аспекты (голод, распространение болезней в третьем мире и сокращение ожидаемой продолжительности жизни как условия, ущемляющие потребности и интересы людей) и отказавшись рассматривать государство в качестве угрожаемого объекта88. К концу 1970-х - началу 1980-х гг. в международных отношениях наметились серьезные изменения, заключавшиеся в размывании жесткой биполярной системы, сложившейся после 1945 г. Относительная стабилизация позиций США и СССР в Европе с закреплением послевоенного устройства и межгосударственных границ, интенсификация экономических связей между капиталистическими странами привели к тому, что в мире сформировалась группа стран, в отношениях между которыми война становилась немыслимой. Помимо триады США - ЕЭС - Япония к ним стало возможным отнести и СССР89 90. Усложнение системы международных отношений привело к осознанию того факта, что рассмотрение безопасности исключительно в военных терминах перестало соответствовать реальности. Это вело к систематической милитаризации международных отношений и возрастанию напряженности, не позволяло государствам сосредоточить ресурсы на решении не менее важных проблем . Наибольший вклад в переосмысление концепции безопасности в рамках материалистской онтологии и эмпирической эпистемологии внес Б. Бузан. В своей работе «Люди, государства и страх» 1983 г., переизданной в 1991 г.91, он предложил расширительную трактовку безопасности, включив в нее (наряду с военным) экономический, политический, экологический и общественный аспекты (или в терминологии автора - сектора, понимаемые как определенные типы взаимодействий). При этом под военной безопасностью подразумевались соотношение наступательных и оборонительных вооружений государств, а также комплекс представлений государств о намерениях друг друга. Политическая безопасность рассматривалась с точки зрения стабильности институтов государственной власти и идеологических установок, обеспечивающих легитимность власти. Экономическая безопасность касалась доступа к рынкам и ресурсам (в том числе финансовым), необходимым для поддержания достигнутого уровня благосостояния населения и существующих властных структур. Безопасность общества (societal security) определялась как устойчивость сложившихся языка, культуры, религиозной и национальной идентичности и обычаев. Под экологической безопасностью, наконец, понималась устойчивость биосферы как на местном, так и на планетарном уровне92. В духе идей К. Уолца об уровнях анализа Б. Бузан предложил рассматривать безопасность на трех уровнях - индивидуальном, государственном и международной системы. При этом, хотя государство оставалось единственным угрожаемым объектом и служило своего рода мостиком между тремя уровнями анализа93, британский исследователь фактически развил и усложнил неореалистское видение государства, придав ему внутреннее измерение, нашедшее выражение в категории «безопасность общества». В свою очередь это отразилось и на понимании силы и слабости государств: если ранее они оценивались лишь относительно власти (power) на международной арене, то теперь важную роль приобрели и внутренние факторы - степень поддержки властей, национальный состав населения и др. Несмотря на всю важность критики концепции безопасности со стороны самих реалистов, она практически не затрагивала вопросы онтологии и эпистемологии. Однако именно вокруг них и развернулись основные дискуссии в теории международных отношений и в исследованиях безопасности в 1980-е гг., известные как «четвертый большой спор» (под первым понимается спор между реалистами и идеалистами в 1930-1940-е гг., под вторым - между традиционализмом и бихевиоризмом в 1950-1960-е гг., а под третьим - между реалистами и глобалистами в 1970-е гг.)94. Как отмечает О. В. Сафронова95, результатом «второго большого спора» стало укрепление позитивизма (сочетание материалистской онтологии и эмпирической эпистемологии) в науке о международных отношениях, что позволило О. Вэверу говорить о синтезе исследовательской повестки неореализма и неолиберального институционализма на основе системного подхода96, а большинству международников - отметить смещение концептуального противостояния неореализм - неолиберализм к линии позитивизм - постпозитивизм. Постпозитивистские течения поставили под вопрос гносеологические основания позитивизма - рационалистическую теорию познания, разделяющую субъект и объект исследования и предполагающую возможность накопления «объективных знаний» об объекте. Критике со стороны постпозитивистов подверглась и онтология позитивизма: объективная реальность, с их точки зрения, имеет не столько материальный, сколько социально конструированный характер (то есть обретает некий смысл лишь через взаимодействия индивидов и групп) . Представляя наименее радикальных среди постпозитивистов критиков традиционных подходов, конструктивисты сосредоточились на исследовании свойств международной системы. Признавая материальный характер структуры, А. Вендт вместе с тем утверждал и ее социальный характер, то есть рассматривал структуру как совокупность идей, норм и ценностей. Конструктивисты считали, что структура в конечном итоге определяет идентичности акторов на международной арене, а идентичности формируют 108 интересы, а значит, и определяют поведение государств . Несмотря на большую роль, которая отводится конструктивистами нормам и ценностям в объяснении поведения государств на международной арене, их взгляды на безопасность в целом следовали логике неореалистов и неолибералов. Как и традиционалисты, говоря о безопасности, конструктивисты подразумевали в первую очередь ее военные аспекты, а в качестве угрожаемых объектов - государства97 98 99. В отличие от других критиков традиционных подходов, для которых безопасность представлялась глубоко спорным и политизированным понятием, конструктивисты рассматривали ее как поведение, которое объяснялось действием норм и ценностей, лежащими в основе идентичностей и интересов. Попытки расширить и углубить значение категории «безопасность» как в рамках традиционных (Б. Бузан), так и конструктивистских подходов жестко критиковались сторонниками неореализма, видевшими в этом риск нарушить интеллектуальную когерентность дисциплины100. В этом смысле концепция безопасности, предложенная Копенгагенской школой (к наиболее известным ее представителям можно отнести Б. Бузана в период сотрудничества с Копенгагенским институтом исследований проблем мира и конфликтов, О. Вэвера, Я. де Вилде), являла собой некий третий путь: с одной стороны, она стремилась уйти от узкого понимания традиционалистов, а с другой сто роны, - избежать размывания базовой категории101 102 103. Важнейшим отличием Копенгагенской школы стала ее тесная связь с исследованиями проблем мира и, соответственно, интерес к меняющейся повестке дня по вопросам безопасности в Европе в связи с распадом биполярной системы международных отношений. Основываясь на меняющейся повестке дня по вопросам безопасности в Европе на рубеже 1980-1990-х гг. (обострение межэтнических конфликтов на постсоветском пространстве и в бывшей Югославии, приток иммигрантов и беженцев в страны ЕЭС, возникновение феномена городских беспорядков с этническим подтекстом во Франции и Великобритании, появление крайне правых партий и их успехи на выборах различного уровня, споры о потере государственного суверенитета в результате развития процесса европейской интеграции), представители Копенгагенской школы придали категории «безопасность общества» новый смысл. Если в книге Б. Бузана «Люди, государства и страх» (1983 и 1991 гг. издания) она была скорее подчинена государству и рассматривалась как один из пяти секторов (сам британский исследователь больше внимания уделял изучению экономических и экологических проблем), то в работах Копенгагенской школы приобрела статус полноправной категории. Другими словами, О. Вэвер и его коллеги предложили дуалистическую концепцию, включающую безопасность государства и безопасность общества; угрожаемым объектом первой признавался государственный суверенитет, а второй - идентичность . Безопасность общества определялась Копенгагенской школой как «способность общества сохранять свои основные черты в изменяющихся условиях». Ключом же к пониманию самого общества служила идентичность, набор идей и практик, которые определяют индивидов в качестве членов социальной группы . При этом О. Вэвер проводил фундаментальное различие между безопасностью общества (societal security) и социальной безопасностью (social security): первая относилась к группам людей и касалась идентичности, а вторая - к индивидам и имела скорее экономическое измерение104. Угрозы безопасности общества, по мнению О. Вэвера, могли исходить в основном из следующих источников: 1) миграции - изменение идентичности народа X в результа те изменения структуры населения и притока народа Y; 2) горизонтальной конкуренции - изменение уклада жизни народа Х из-за влияния культуры народа Y; 3) вертикальной конкуренции - народ X более не рассматривает себя таковым из-за ин- теграционистского/ассимиляционного (европейская интеграция, СФРЮ) или сецессио- нистского процесса (Квебек, Каталония, Курдистан), что ведет либо к расширению, либо к сужению идентичности105. Наряду с дуалистической концепцией безопасности (безопасность общества - безопасность государства) Копенгагенская школа серьезно пересмотрела сам подход к определению базовой категории. Стремясь предотвратить риск включения в повестку дня безопасности вопросов, которые не имели к ней никакого отношения, О. Вэвер и его коллеги занимались исследованием ее внутренней логики. С их точки зрения, безопасность определялась экзистенциальными угрозами, то есть такими угрозами, которые были в состоянии поставить под сомнение способность политических акторов эффективно справляться с ними, а значит, и их способность управлять; в таком случае вопросы безопасности приобретали высший по сравнению со всеми остальными сферами жизни приоритет106. На первоначальном этапе Копенгагенская школа следовала в основном конструктивистскому подходу, в соответствии с которым следовало различать угрозы реальные и воспринимаемые. С политической точки зрения О. Вэвер и коллеги рассматривали вторые как более важные, поскольку именно восприятие или невосприятие угроз определяло в конечном счете политическое поведение и возможность постановки того или иного вопроса в качестве предмета для политической дискуссии107 108 109. Однако в дальнейшем Копенгагенская школа отказалась от конструктивистского подхода в пользу дискурсивного: безопасность предстала в форме речевого акта; называя какую-либо проблему проблемой безопасности, политические акторы «делают» ее таковой (процесс, именуемый секьюритизацией) . В отличие от конструктивистского подхода, где восприятие соотносится с реальностью, речевой акт является самоотносимой категорией (угроза является таковой лишь в силу того, что она названа угрозой, а не потому, что существует «в реальности»). Под секьюритизацией следует понимать особую риторическую структуру, в рамках которой безопасность приравнивается к выживанию (эта идея заимствована из традиционных исследований, посвященных военно-политическим аспектам безопасности), постулируется необходимость срочных действий («иначе будет слишком поздно») и утверждается право на использование чрезвычайных мер для нейтрализации экзистенциальной угро- 119 зы . В этом смысле концепция безопасности Копенгагенской школы опиралась не только на теории речевых актов, выдвинутые Дж. Л. Остином и Дж. Серлем, но и на реалистскую традицию в лице К. Шмитта (1888-1985). В своих работах немецкий философ постулировал невозможность дать точное определение политического, основываясь на его природе. С точки зрения К. Шмитта, политическое определялось не спецификой своего содержания, а интенсивным отношением к нему, которое можно выразить через особое политическое различение друг - враг110 111. Понимание Копенгагенской школой термина «безопасность» во многом схоже: данная категория имеет неясный характер, то есть она определяется авторами через использование критерия, а не посредством некоего содержания. Как и для К. Шмитта понятие политического, так и для О. Вэвера секьюритизация определяются процессом интенсивного отношения (любая проблема может быть доведена в своем представлении аудитории до такой степени, что станет рассматриваться ею как экзистенциальная угроза)112 113. На Копенгагенскую концепцию безопасности повлияла и теория суверенитета К. Шмитта, в соответствии с которой суверенитет есть способность принимать решение о том, что угроза существующему политическому порядку достигла такой степени, когда для ее нейтрализации необходимо отойти от «нормальных» процедур и принимать чрезвычайные меры. Секьюритизация также предполагает элемент чрезвычайности и срочности, знаменует собой решение, на основании которого появляются или, наоборот, исчезают политические группы, отличающиеся особым (интенсивным) отношением к какой-либо проблеме (угрозе) . Возвращаясь к идее конструктивистов об угрозах реальных (объективистская концепция) и воспринимаемых (субъективистская концепция), Копенгагенская школа характеризовала секьюритизацию как межсубъектный процесс, в котором участвуют две стороны - актор и аудитория . У спех секьюритизации зависит от аудитории, к которой обращен речевой акт, и чтобы достигнуть цели, он должен отвечать внутренним и внешним условиям. К первым относят определенную структуру (наличие экзистенциальной угрозы, «точки невозврата», возможные решения по нейтрализации угрозы), а ко вторым - позицию актора (он должен обладать в глазах аудитории определенным авторитетом и легитимностью высказываться по тем или иным вопросам - речь идет обычно о политических лидерах, правительствах, лоббистах, группах влияния и т. д.) . Представители Копенгагенской школы серьезно пересмотрели категорию «комплекс безопасности», введенную в 1983 г. Б. Бузаном и обозначавшую «группу государств, чьи интересы в сфере безопасности настолько тесно переплетены, что рассмотрение их безопасности невозможно в отрыве друг от друга»114 115 116 117 118. Однако в первоначальном виде такое определение в значительной степени отражало региональную динамику в традиционном (военном) понимании и оказалось устаревшим в результате окончания холодной войны. По мнению О. Вэвера и его коллег, после 1991 г. можно говорить о восстановлении собственно европейского комплекса безопасности, существовавшего до Второй мировой войны и исчезнувшего из-за противостояния СССР и США на континенте . Соответственно поменялось и определение комплекса безопасности: отныне под ним подразумевается «набор единиц, чьи процессы секьюритизации и десекьюритизации настолько тесно переплетены, что их проблемы безопасности не могут быть рас- 128 смотрены или решены в отрыве друг от друга» . Концепция безопасности, предложенная Копенгагенской школой, стала предметом многочисленных дебатов в академической среде. Так, О. Вэвера и его коллег критиковали за то, что они наделяли общество таким же объективистским онтологическим статусом, как и государство. С точки зрения Б. Мак-Суини, это привело и к неверному выводу о том, что общество обладает (одной) идентичностью и недооценке того, что на самом деле идентичность представляет собой политический процесс, а не независимую переменную . Соглашаясь с Б. Мак-Суини, что идентичность является процессом, О. Вэвер и его коллеги, однако, полагали, что ее некоторые черты могут быть настолько укоренены, что их можно рассматривать как данность. Кроме того, с их точки зрения, чтобы лучше понять идентичность как угрожаемый объект, необходимо изучать те символы, которые используются в дискурсе для ее обозначения и в конечном итоге подвер- 130 гаются секьюритизации, а не саму идентичность как процесс . Работы конструктивистов и Копенгагенской школы послужили основой для дальнейшей реконцептуализации безопасности с привнесением в анализ процессов европейской интеграции и применением наработок французской политологической школы. 1.1.1.
<< | >>
Источник: РЯБОВ Юрий Александрович. ФОРМИРОВАНИЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОГО ИЗМЕРЕНИЯ ПРОСТРАНСТВА СВОБОДЫ, БЕЗОПАСНОСТИ И ПРАВОСУДИЯ ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА. 2014

Еще по теме Эволюция теоретических подходов к изучению безопасности 1.1.1. Проблемы международной безопасности: традиционные подходы и их критика:

  1. РАБОТНИК В СИСТЕМЕ ЭКОНОМИКИ ПЕРСОНАЛА
  2. БЫВШИЕ КОММУНИСТИЧЕСКИЕ ОБЩЕСТВА В ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД
  3. Глава II СТАРАЯ И НОВАЯ ДИПЛОМАТИЯ
  4. ПРИМЕЧАНИЯ Книга I. ПРАВИЛА И ПОРЯДОК
  5. Предисловие
  6. Эволюция теоретических подходов к изучению безопасности 1.1.1. Проблемы международной безопасности: традиционные подходы и их критика
Яндекс.Метрика