<<
>>

Анализ поставленных в дискурсе проблем Ближнего Востока

Рассмотрев место Ближнего Востока в трех редакциях ключевого для российской формальной геополитики документа и выделив в каждой из них региональные моменты, можно определить узловые точки на данном направлении.
Первичный анализ показал нам, во-первых, относительно скромное место, какое регион занимает в российском официальном внешнеполитическом дискурсе, даже при учете обострения обстановки в нем и возрастающей доли государственного и общественного внимания к данному направлению. Во-вторых, характерным контекстом упоминания Ближнего Востока в текстах Концепций внешней политики России различных редакций являются несколько взаимосвязанных международных проблем. Поскольку в данной работе, посвященной анализу российской геополитики, уже применялся предложенный Дж.Тоалом метод «проблема-ответ», представляется правильным рассмотреть упомянутый выше контекст в качестве инструмента решения общеполитических задач. Абсолютной региональной константой, хотя не всегда иерархически наиболее важной (относительно других проблем, согласно логической последовательности расположения в тексте), в российской формальной геополитике можно считать проблему палестино(арабо)-израильского урегулирования. Москва последовательно на протяжении длительного периода времени заявляет о своей приверженности мирному процессу в регионе и, в особенности, о поддержке независимого палестинского государства. С точки зрения терминологии любопытной особенностью российской геополитики при этом является сохраняющееся использование словосочетания арабо-израильский конфликт, несмотря на то, что отношения между значительной частью арабских столиц и Тель-Авивом были существенно улучшены в результате предложенной эр-Риядом в 2002 т.н. «арабской мирной инициативы». Хотя положения последней на настоящий момент полностью не реализованы, и формальный бойкот с обеих сторон сохранился (например, граждане Израиля не могут въехать в Алжир, Ирак, Кувейт, Ливан, Ливия, Оман, Саудовскую Аравию, Судан, Сирию, ОАЭ и Йемен, и между членами Лиги арабских государств и Израилем не поддерживаются дипломатические отношения), тем не менее, «инициатива» способствовала проведению первых переговоров между представителями ЛАГ (а именно министрами иностранных дел Египта и Иордании) и Израиля в Иерусалиме в 2007 г.
Более того, между Иерусалимом и арабскими столицами поддерживались неформальные контакты270. При всем этом «арабская улица» сохраняет крайне негативное отношение к Израилю, что делает невозможным любое официальное сближение без подвижек по палестинскому вопросу271. Безусловно, значимость данного момента в российской формальной геополитике происходит из представления о том, что арабо-израильский конфликт является ключевой проблемой всего региона, из которой произрастают все последующие, и решение первой послужит скорейшему урегулированию других. Указанный нами выше термин свидетельствует о понимании проблемы урегулирования как панарабской, затрагивающей весь регион, и не сводящейся к нормализации отношений между Израилем и палестинским народом. Мэтр отечественной внешней политики востоковед-арабист, экономист и международник академик Е.Примаков в своих публикациях неоднократно отмечал и отмечает актуальность данной проблемы на протяжении последних более чем 60 лет272. В своей статье в журнале «Россия в глобальной политике» он пишет об угрозах перехода данного конфликта на глобальный уровень, чему способствует глобальная политическая карта XXI века: отсутствие блокового деления, для которого был характерен высокий уровень контроля и противостояние по линии Израиль-Иран, при сохранении соперничества между монархиями Персидского залива и Исламской республикой, а также о том, что палестинское сопротивление стало основой для исламского экстремизма273. Представляется ошибочным возражать данному утверждению, которое подтверждается анализом политической практики арабских стран. Тем не менее, в настоящее время события в Сирии и Ираке вытеснили проблему арабоизраильского конфликта даже в дискурсе радикальных исламистов из ИГИЛ274. Кроме того, необходимо рассматривать конфликт не столько как феномен мировой политики, но как составную часть реконструируемого нами формального геополитического дискурса Российской Федерации, прежде всего. Позиция бывшего главы Правительства и министра иностранных дел Е.Примакова раскрывает, по мнению диссертанта, «наследственный» характер данного аспекта российской внешней политики.
Арабо-израильский конфликт был составной частью отношений советского и американского блоков, своего рода ареной борьбы. Как пишет Г.Киссинджер в своем труде «Дипломатия», Советский Союз, столкнувшись с западной политикой сдерживания в Восточной Европе, во многом основывавшейся на геополитической риторике (уже упомянутая нами ранее «доктрина Трумана»), выбрал Ближний Восток в качестве зоны противодействия влиянию США и их союзников, по выражению бывшего госсекретаря, «перепрыгнул» создававшуюся вокруг него стену275. Отдельно стоит отметить, что некий консенсус относительно понимания целей и задач советской политики на Ближнем Востоке существует в западной среде дипломатов и специалистов по международным отношениям уже длительное время: номере журнала «Foreign Affairs» за январь 1969 г. была напечатана статья американского историка и политолога Уолтера Лакера «Россия входит на Ближний Восток»276. В ней автор отмечает, что возможности для советской экспансии в Европе были в значительной степени ограничены, и любая интервенция в Г ермании привела бы к прямому военному столкновению с блоком НАТО, в том время как Ближний Восток был хоть и менее значимым регион, но действия в последнем были в то же время сопряжены с меньшими рисками. Аналогичной точки придерживаются российские специалисты по международным отношениям профессор МГИМО В.Печатнов и профессор Дипломатической Академии Т.Закаурцева характеризуют советскую политику на данном направлении в 1955-56 гг. как «исторический прорыв», который обеспечил Москве статус «влиятельного партнера стран «третьего мира», афроазиатских и латиноамериканских народов, добивавшихся государственной и экономической независимости, крушения колониальной системы»277. Эти события происходили на фоне того, как «на европейском направлении, несмотря на некоторое ослабление напряженности, сохранялось межблоковое противостояние»278. Если продолжить ретроспективный анализ, то обнаружится, что аналогичный подход был свойственен советскому государству и ранее: в 1920-30-ые годы Народный комиссариат иностранных дел под руководством Г.Чичерина и И.Литвинова рассматривал «восточное направление» в контексте борьбы с империализмом (прежде всего, британским), поддержки народноосвободительных движений, что также содействовало решению задач обеспечения безопасности южных границ молодого государства279.
Более того, открывшиеся после распада Советского союза государственные архивы показали, что Кремль зачастую действовал реактивно, отвечая на экспансию США (Западного блока) на том или ином направлении, изначально не располагая планами «советизации» стран Восточной Европы, не говоря уже о насаждении коммунизма в «третьем мире»280. Ключевым внешнеполитическим фактором, таким образом, была не столько идеология, сколько соображения безопасности281. Таким образом, очевидно, что на протяжении значительной части XX века ближневосточное направление во внешней политике советской России носило вторичный по отношению к западному вектору характер, т.е. выполняло инструментальную функцию в глобальном противостоянии между Москвой и «империалистическим лагерем», первоначально возглавляемым Лондоном, а затем Вашингтоном. В пользу этого говорит и резкая перемена в отношениях между СССР и Израилем, произошедшая в середине 1950-х годов: отход от первоначально про-сионистской политики И.Сталина, способствовавшей созданию в 1948 г. еврейского государства282, до поставок вооружения арабским странам в период Суэцкого кризиса и разрыва дипломатических отношений в 1967 г. (которые были восстановлены лишь в 1991 г., но российская позиция по ближневосточному урегулированию по-прежнему носит в целом про-арабский и про-палестинский характер283). По мнению ряда авторов, причина такой резкой «смены курса» заключалась в том, что руководство СССР содействовало созданию Израиля с целью уменьшения влияния Великобритании на Ближнем Востоке и было разочаровано проамериканской ориентацией нового государства (а также озабочено попытками ведения сионистской пропаганды внутри СССР)284. В свою очередь, во внешнюю политику «основного противника» Москвы Ближний Восток вошел в рамках «доктрины Трумэна», которая была объявлена реакцией на «коммунистическую угрозу» правительствам Греции и Турции, падение которых привело бы к распространению анархии и беспорядка по всему региону. В последствии те же «угрозы» были использованы в качестве обоснования «доктрины Эйзенхауэра», а именно: возможный коммунистический переворот в Сирии и, как следствие, «распространение» коммунизма в соседних странах региона. Безусловно, данные предположения содержат значительную долю упрощений и редукционизма. События мировой политики зачастую противоречат общей идеологической канве, одновременно с этим соответствуя внутриполитической модели. Так, отдельного внимания заслуживает отмечаемое Г.Киссинджером стремление Вашингтона дистанцироваться от британской колониальной активности на Ближнем Востоке в 1950-ые годы, которое проявилось в негативном отношении к перспективе проведения Великобританией военных операций в «стремительно национализирующихся» Египте и Иране285, но затем сменилось соображениями, основанными на глобальной стратегии сдерживания. Частью данного «дистанцирования» была дипломатическая поддержка, оказанная Д.Эйзенхауэром правительству Г.Нассера во время Суэцкого кризиса. Де-факто данный шаг Белого Дома является единственным в современной истории примером явного выступления Вашингтона против своих союзников286. Данная позиция США была поддержана СССР287, однако в дальнейшем Белый Дом ввел уже упомянутую «доктрину Эйзенхауера», вызвавшую негативную реакцию как в Каире и Дамаске, так и в Москве. Кроме того, следует отметить, что используемая система анализа ориентирована на взаимодействие двух основных блоков-антагонистов времен холодной войны и не учитывает внешнеполитическую активность региональных акторов, которые зачастую использовали и продолжают использовать противоречия между двумя глобальными игроками в своих целях. Так, Е.Примаков отмечает присущую правительству Израиля внешнеполитическую «традицию» использовать контакты с Россией для получения уступок от США и, наоборот, при этом сохраняя верность собственному курсу288. Архивные материалы так же содержат примеры того, как представители ближневосточных государств использовали тезис об угрозе со стороны США (или СССР в зависимости от партнеров по переговорам) в целях получения экономической и военной помощи289. В целом, можно говорить, что в научно-экспертном сообществе существует консенсус по вопросу трактования проекции глобальных реалий холодной войны на Ближний Восток: региональные государства использовали борьбу двух лагерей в своих целях, при этом ограниченно выступая в поддержку того или иного «игрока»290. Тем не менее, идеологическое противостояние на глобальном уровне между «коммунизмом» и «капитализмом» нашло свое отражение на региональном уровне в виде противоборства между панарабизмом и арабским социализмом Г.Насера, с одной стороны, и монархическими традиционализмом арабских государств Персидского залива - с другой. Это явление было охарактеризовано американским специалистом по Ближнему Востоку М.Керром как «арабская холодная война»291. Тем не менее, в данной работе речь идет о геополитике как примере дискурсивной практики. В этой связи роль региона Ближнего Востока в целом и арабо-израильского конфликта в частности в российской формальной геополитике, по мнению диссертанта, следует рассматривать в качестве логического продолжения общей концепции глобального идеологического противостояния времен холодной войны. Основным механизмом воздействия России на процесс урегулирования являются статусы постоянного члена Совета Безопасности ООН и участника квартета международных посредников (созданного в 2002 г. по инициативе России и Европейского союза), во многом унаследованные от Советского союза. Участие в данных объединениях позволяет оказывать влияние на ход переговоров, придавать им вектор, отвечающий российским интересам. В то же время поддержка Кремлем национально - освободительных устремлений палестинского народа на международном уровне может рассматриваться как часть стратегии противостояния в регионе мира, рассматриваемом как геополитически значимый для вероятного противника (США). Интересы местных государств носят вторичную роль, но возможность их представлять на мировой арене, таким образом, исключая (теоретически) возможность их сотрудничества с лагерем противника, имеет первостепенное значение. В то же время диссертант ни сколь не отрицает значимость проблемы палестино-израильского урегулирования для арабских столиц. Материалы дипломатической переписки Г осударственного департамента США свидетельствуют о том, какое внимание данному вопросу уделяют, например, в эр-Рияде292. Дополнительным подтверждением данного утверждения является так называемая «арабская мирная инициатива», выдвинутая покойным королем Саудовской Аравии Абдуллой ибн Саудом на саммите Лиги арабских государств в Бейруте в 2002 г. и затем подтвержденная ЛАГ в 2007 г. Палестино-израильский конфликт и связанные с ним инциденты неоднократно служили причиной обострения отношений между Анкарой и Тель-Авивом, которые связывают давние экономические, политические и военные связи. Более того, используемый в российской геополитике термин «арабо-израильский конфликт» расширяет границы проблемы, делает ее не столько вопросом противоречий между Израилем и палестинским народом, но между первым и всеми арабскими государствами, в котором создание палестинского государства является лишь одной из задач общерегионального урегулирования. Различными являются и позиции арабских государств по данному вопросу: для Сирии и Ливана - вопрос территориальной экспансии является максимально острым и актуальным; для Саудовской Аравии и других государств Персидского залива - одним из важных элементов идеологии и пропаганды; а для Египта, Иордании и Марокко - в значительной степени решенной проблемой. Итак, устойчивость момента процесса ближневосточного урегулирования в трех редакциях Концепции внешней политики Российской Федерации свидетельствует о его значимости для общей системы построения российского формального геополитического дискурса, что создает необходимость его соотнесения с узловыми точками всей российской геополитики. К ним, как указывалось ранее, относятся: - формирование многополярной структуры мира и закрепление статуса России в качестве одного из полюсов; - противодействие гегемонистическим устремлениям США; - поддержание существующей системы международных организаций и международного права, как основных факторов стабильности. Дополнительными по отношению к данным узловым точкам являются вопросы развития отношений со странами СНГ и Европы. Первые рассматриваются, как наиболее значимый региональный приоритет, эксклюзивная сфера влияния, которую необходимо защищать от проникновения других глобальных игроков. Вторые - как приоритетный экономический партнер, возможный союзник в сфере безопасности, а также источник новейших технологий, без которого невозможно проведение модернизации. В рассмотренных трех редакциях Концепции внешней политики Российской Федерации процесс ближневосточного урегулирования напрямую не соотносится с узловыми точками формальной геополитики России, а основной акцент делается на использование каналов международных организаций и активизации усилий мирового сообщества в целях стабилизации обстановки в регионе. Таким образом, текстуально он является частью декларируемого стремления к укреплению «международного мира, всеобщей безопасности и стабильности в целях утверждения справедливой и демократической международной системы, основанной на коллективных началах в решении международных проблем, на верховенстве международного права, прежде всего на положениях Устава ООН, а также на равноправных и партнерских отношениях между государствами при центральной координирующей роли ООН как основной организации, регулирующей международные отношения»293. Схожую точку зрения высказал Президент России Д.Медведев, выступая на заседании клуба «Валдай»: «[стремление. - А.К.] провести конференцию по ближневосточному урегулированию продиктовано только одним: мы реально хотели бы, чтобы в этом многострадальном регионе наконец воцарился мир, чтобы все, кто живет в регионе, чувствовали себя нормально - и евреи, и арабы, и другие. Идея конференции нами, кстати, была с самого начала предложена как продолжение Аннаполиса и получила поддержку большинства стран Мы, естественно, в ближневосточном регионе будем себя вести как один из коспонсоров урегулирования, действовать в соответствии с тем мандатом, который у нас есть, и в соответствии с теми соглашениями, которые нас связывают с ключевыми игроками. Не более того. У нас нет мессианских идей, нет каких-то специальных задач. Нам просто будет спокойнее, как и всем остальным, если в какой-то момент будет достигнуто ближневосточное урегулирование»294. Тем не менее, следует отметить, что, начиная с редакции 2008 г., описание политики России на данном направлении становится все более подробным и в него включается формула о том, что конечным результатом процесса урегулирования должно стать создание независимого палестинского государства, которое бы существовало наряду с Израилем. Вероятно, здесь можно говорить о следствии произошедшего в 2006-2007 гг. усиления в официальном дискурсе антизападной риторики, появлении в последнем, в дополнение к представлениям о стремлении США к построению однополярного мира, тезисов о «сдерживании» России, что было отмечено в «Мюнхенской речи» В.Путина295 и оформлено в тексте очередной редакции Концепции. Если основываться на данном тезисе, то совпадение в российской формальной геополитике тенденции к усилению акцента на противостояние с расширением описания Ближнего Востока в целом и процесса урегулирования в частности можно рассматривать как свидетельство того, что указанный момент действительно рассматривается как часть указанной узловой точки. Арабоизраильский конфликт является хорошим инструментом «вхождения» в региональную политику. Он рассматривается российскими дипломатами и политиками, как было показано выше на примере Е.Примакова, в качестве надежного способа завоевания симпатий «арабской улицы», а также как международная проблема, имеющая глобальное значение, в том числе для стран Запада. В этой связи статус России как коспонсора мирного процесса, впоследствии закрепленный в резолюции № 1397 Совета Безопасности ООН от 12 марта 2002 г. может рассматриваться в качестве основного инструмента проекции российского влияния в регион. Если включение данной проблематики в редакцию Концепции 2000 г. носило «традиционный» характер, то по мере развития положений об ухудшении отношений и фактическом возобновлении противостояния с США и Западом, доля процесса урегулирования возрастала. Тем не менее, он не приобрел приоритетного значения, оставшись вспомогательным вопросом в рамках глобального геополитического противостояния: продвигавшийся российскими политиками и дипломатами в течение долгого времени (с 2005 по 2012 гг.) проект проведения Московской конференции по ближневосточному урегулированию так и не был реализован. Дополнительным аргументом, подтверждающим выдвинутое нами предположение, является тот факт, что еще Президент Б.Ельцин выступал в поддержку политики «двойного сдерживания», проводившейся США в отношении Ирака и Ирана, однако уже к концу 1990-х годов между Кремлем и Белым Домом возник конфликт по вопросу обоснованности и необходимости санкций против Ирака, что привело к отзыву российского посла из Вашингтона296. Акцент, который российская сторона делает на необходимости решения данного вопроса путем коллективного участия мирового сообщества в рамках существующих международных институтов, норм международного права, полностью соответствует узловой точке российского геополитического дискурса. Данное совпадение говорит в пользу выдвинутой гипотезы о вспомогательной роли ближневосточного направления в российской внешней политике. При этом представляется, что «арабская аудитория» не воспринимает российскую риторику в части, касающейся многополярного мира и необходимости ограничить влияние США, но готова воспринимать часть, адресованную проблеме арабо-израильского урегулирования. Данный тезис может проиллюстрировать освещение в арабских СМИ 51 Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности, проходившей с 6 по 8 февраля 2015 г.297 Ведущие издания де-факто проигнорировали выступление российского министра иностранных дел298, посвященное вопросам «системных проблем в организации европейской безопасности и в международных отношениях», в которой глава российской дипломатии подверг критике «подрывные» действия США и их союзников, что вызвало значительный и негативный отклик у аудитории европейских политиков и дипломатов299. Ближневосточные СМИ в значительно большей степени интересовали следующие вопросы: иранская ядерная программа, конфликт в Сирии и борьба с террористической организацией «Исламское государство». По мнению диссертанта, можно говорить о том, что вышеперечисленные «треки» являются составными частями единой проблемы - широкомасштабной борьбы за лидерство на Ближнем Востоке, своеобразной региональной холодной войны. Поскольку данный вопрос не отмечен в российских доктринальных документах, он будет рассмотрен позднее, после завершения разбора места ближневосточной проблематики в формальном российском геополитическом дискурсе. С другой стороны, программная речь вошедшего на престол в январе 2015 г. нового короля Саудовской Аравии Салмана ибн Абдул-Азиза Аль Сауда, транслировавшаяся по национальному телевидению 10 марта 2015 г. содержала обещание усилить вооруженные силы, защищающие нацию, от терроризма и экстремизма, обозначенных как основные вызовы и угрозы, а также соблюдать международные договоры. При этом монарх подчеркнул, что Королевство будет выступать в качестве проводника арабских и исламских интересов на международных площадках, в том числе будет последовательно способствовать реализации легитимного права палестинского народа на независимое государство со столицей в Иерусалиме300. Стоит также отметить, что проблема реализации прав палестинского народа на национальное государство, а также арабо-израильского урегулирования можно считать наиболее частой причиной осложнения отношений между ближневосточными столицами и Вашингтоном301. Обстановка на Ближнем Востоке в российском формальном геополитическом дискурсе также понимается как существенный фактор глобальной стабильности и безопасности, и тесно увязана с узловыми точками дискурса («построение многополярного мира»; «борьба с попытками построения однополярного мира»; «защита международного права»; «сохранение ведущей роли ООН»). Традиционно, речь идет о рассмотренной выше проблеме арабо - израильского урегулирования, к которой постепенно, в Концепции 2008 г., присоединились вопросы иранской ядерной программы и национального примирения в Ираке. Последняя наиболее полно отражает список проблем, решаемых российской геополитикой, в том числе на Ближнем Востоке, в то время как Концепция 2013 г. хоть и отмечает наблюдаемый в регионе феномен возвращения к цивилизационным корням, в пункте №88, непосредственно посвященном вопросам региона, упоминает исключительно тематику арабоизраильского урегулирования. 3.2.
<< | >>
Источник: Коновалов Александр Олегович. Ближний Восток в системе внешнеполитических приоритетов Российской Федерации: геополитические концепции XXI в., перспективы, реальность. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. Санкт-Петербург.. 2016

Еще по теме Анализ поставленных в дискурсе проблем Ближнего Востока:

  1. 1.9. Кризис и конец Оттоманской империи. Кемалистская Турция. Мандатная система на Ближнем Востоке
  2. 6.3.2. ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ
  3. 6.5.3. КОНФЕРЕНЦИЯ «АРКАДИЯ»
  4. 8.4.2. СОЗДАНИЕ КОМИНФОРМА
  5. 9.4.4. «ОБОРОНА» БЛИЖНЕГО И СРЕДНЕГО ВОСТОКА
  6. 10.1.6. «ДОКТРИНА ЭЙЗЕНХАУЭРА» ДЛЯ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА
  7. 11.4.3. ПОСЛЕДСТВИЯ УСПЕХА ИЗРАИЛЯ ДЛЯ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА И ВСЕГО МИРА
  8. § 2. Этнополитическая мобилизация как фактор зарождения и развития этнополитических конфликтов
  9. § 1. Психологические механизмы политических конфликтов
  10. 2.1. Цивилизация как категория глобального политического анализа
  11. Когнитивные и эмоциональные аспекты
  12. Теоретические положения модельного анализа и прогнозирования финансово-экономического состояния предприятия
  13. 7.1 Конституционные основы бюджетного процесса в странах Ближнего и Среднего Востока
  14. Райфа Г. Анализ решений (введение в проблему выбора в условиях неопределенности)., 1977
  15. А ЧТО ВОСТОК?
  16. Становление политической мысли на Древнем Востоке и ее релятивный характер
  17. 11.1. АНАЛИЗ КОНКУРЕНТНЫХ ПРЕИМУЩЕСТВ ОРГАНИЗАЦИИ 11.1.1. Анализ факторов конкурентного преимущества по М. Портеру
  18. Прагма-диалектическая концепция анализа структуры аргументативного дискурса
  19. Система аргументативных функций как инструмент анализа аргументативного состязательного дискурса
  20. 14.2. Системный анализ и структуризация региональных проблем охраны окружающей среды
Яндекс.Метрика