<<
>>

На пути к господству

За последние 150 лет из относительной безвестности корпорации удалось превратиться в доминирующую модель экономической организации в мире. Сегодня корпорации правят нашими жизнями.

Именно они решают, что нам есть, смотреть, носить, где работать и что делать. Мы неизбежно попадаем в окружение их культуры, иконографии и идеологии. Подобно церкви и монархии в свое время корпорации позиционируют себя как образец безгрешности и безграничной власти, славясь любовью к внушительным строениям и изысканным фасадам. Все чаще корпорации навязывают решения членам правительства и контролирующим органам, которые должны бы присматривать за корпорациями, укрепившими свои позиции в обществе. Драматический путь корпораций к господству является одним из наиболее знаковых событий современной истории, не в последнюю очередь благодаря зловещим начинаниям этой организации.

Задолго до скандального падения Enron корпорация как институт, едва появившись, погрязла в коррупции и мошенничестве. В конце XVII и начале XVIII века биржевые маклеры, известные как “спекулянты”, рыскали по печально известным кафе на лондонской Exchange Alley (лабиринт тропинок между улицами Ломбард-Стрит, Корнхилл и Бирчин-Лэйн) в поисках доверчивых вкладчиков, которым можно было без труда продать акции фиктивных компаний. Благодаря спекуляции эти компании очень быстро обогатились, но вскоре не менее быстро распались. В период между 1690- и 1695-ми годами существовали 93 подобные компании. К 1698 году из них осталось всего 20. В 1696 году торговые уполномоченные Англии сообщали в отчете, что корпоративная форма “работает в искаженном виде”, продавая ценные бумаги компаний “невеждам, поверившим искусственно распространявшимся слухам о якобы высокой прибыльности ценных бумаг” [1]. Озвученными данными были напуганы сами уполномоченные. Напуганы, но не удивлены.

Бизнесмены и политики с подозрением относились к корпорациям с самого момента их появления в конце XVI века.

В те времена преобладала партнерская форма организации бизнеса, при которой относительно небольшие группы людей, связанные взаимным доверием и интересами, объединяли ресурсы и открывали свое дело, которым сами же управляли и владельцами которого являлись. В отличие от партнерств корпорация четко разделяла владение и управление: одна группа людей, директора и менеджеры, руководила фирмой, в то время как другая группа, акционеры, являлась владельцем. Именно такая уникальная схема, по мнению большинства, должна была гарантированно защищать от коррупции и скандалов. В книге The Wealth of Nations Адам Смит предупреждал, что управленцам нельзя доверять в распоряжение “чужие деньги”, а это значит, что организация бизнеса в форме корпорации неизбежно приводит к “халатности и расточительству”. К тому времени, когда он написал эти слова, в Англии корпорация была запрещена уже более 50 лет. В 1720 году парламент Англии, устав от эпидемии корпоративного беспредела, обрушившегося на Exchange Alley, объявил корпорацию вне закона (хотя и не без некоторых исключений). Импульсом, подтолкнувшим чиновников к подобным действиям, стал печально известный распад компании South Sea Company.

South Sea Company, основанная в 1710 году исключительно с целью торговли, в том числе и работорговли с испанскими колониями Южной Америки, с самого начала была надувательством. Директора компании, принадлежавшие к политической элите, маю что знали о Южной Америке, имели весьма отдаленное отношение к этому континенту (кажется, двоюродный брат одного из них жил в Буэнос-Айресе) и должны были понимать, что король Испании ни при каких обстоятельствах не разрешит им заниматься торговлей во вверенных ему южно-американских колониях. По признанию одного из директоров, “испанцы должны напрочь лишиться здравого смысла... забросить торговлю, единственное, что они умеют делать, и развалить страну”, чтобы согласиться разделить с кем-то исключительное право торговать в собственных колониях. Тем не менее директора South Sea Company обещали своим потенциальным вкладчикам “удивительные доходы” и горы золота и серебра в обмен на обычные товары, экспортируемые Великобританией, например чеширский сыр, воск для печатей и соленья [2].

Инвесторы прибывали толпами, чтобы купить акции компании, цена которых невероятно выросла — в шесть Раз за год.

Позже, быстро осознав, что на самом деле компания ничего не стоит, они запаниковали и все продали. В 1720 году, когда на Европу обрушилась жуткая эпидемия чумы, ужас перед которой “усиливался”, по словам одного историка, “из-за суеверного страха, что чума послана человечеству как кара за бездуховность и материализм” [3], компания South Sea Company распалась. Деньги были по- Ряны, жизни разрушены, одного из директоров компа-

нии, Джона Бланта, застрелил обозленный акционер, толпа наводнила Вестминстер, и король поспешил назад в Лондон из загородной резиденции, чтобы справиться с кризисом [4]. Директоров South Sea Company призвали к ответу перед парламентом, где их оштрафовали; некоторых упрятали за решетку по обвинению в “жестоком мошенничестве и обмане доверия” [5]. И хотя один парламентарий настаивал, чтобы виновных зашили в мешки со змеями и деньгами и утопили, преимущественно им удалось избежать сурового наказания [6]. Что же касается корпораций, в 1720 году парламент утвердил закон о борьбе с мошенничеством, получивший название Bubble Act, согласно которому создание компании, “претендующей на статус корпоративной”, и выпуск “свободно обращающихся акций без юридических оснований” преследовались по закону.

Сегодня, в эпоху громких корпоративных скандалов в стиле мошенничества South Sea Company и прочих не менее подлых прецедентов, сложно даже предположить, что правительство может запретить корпоративную форму организации. Федеральное правительство США, которому так и не удалось подкрепить фактами самоуверенные слова во время скандалов не менее уверенными действиями, вряд ли пойдет даже на самые незначительные реформы, например на принятие закона, обязывающего компании указывать возможность для сотрудников компании владеть акциями как статью расходов в финансовых отчетах во избежание обманчиво положительных финансовых документов, которые и стали причиной недавних скандалов [7]. Несмотря на то что закон Сарбейнса-Оксли, вступивший в силу в 2002 году и призванный исправить наиболее вопиющие недостатки корпоративного управления и бухгалтерского учета, немного исправил ситуацию, пусть хотя бы на бу- I

маге [8], в целом реакция федерального правительства на корпоративные скандалы является, мягко говоря, вялой.

Сравнивая такую реакцию с суровыми мерами английского парламента в 1720 году, понимаешь, что за последние j 300 лет корпорации приобрели столь огромную силу, что способны значительно ослаблять контролирующую функцию правительства. Будучи на заре своего появления в |720 году институтом, который можно было отменить простым росчерком законодательного пера, в настоящее время корпорация доминирует и над обществом, и над

правительством.

Откуда такая власть?

Гениальность корпорации как формы организации бизнеса и причина ее невиданного подъема за последние 300 лет заключались и заключаются в способности объединять капитал, а следовательно, и экономический потенциал неограниченного количества людей. Ко времени появления акционерных компаний в XVI веке уже было понятно, что партнердтво как форма организации, ограничивавшаяся привлечением капитала относительно небольшого количества людей, способных управлять бизнесом вместе, не подходит для финансирования новых, хотя и еще редких, крупных предприятий зарождающейся эпохи индустриализации. В 1564 году была основана акционерная компания Mines Royal, финансовое обеспечение которой заключалось в 24 акциях, проданных по 1200 фунтов стерлингов за каждую; в 1565 году компания Mineral and Battery Works умножила свой капитал, создав спрос на 36 ранее выпущенных акций. В 1606 году была основана акционерная компания The New River Company, занимавшаяся транспортировкой свежей воды в Лондон [9]. 15 акционерных компаний действовали на территории Англии в 1688 году, хотя количество членов ни в одной из них не превышало нескольких сотен человек. В последние Десять лет XVII века корпорации стали стремительно раз- ножаться, общее количество инвестиций в акционерные омпании удвоилось, когда эта форма бизнеса стала по- Улярным инструментом финансирования колониальных предприятий. Доминирующей формой организации бизнеса все еще оставалось партнерство, однако корпорация не отставала и даже вырывалась вперед.

В 1712 году Томас Ньюкомен изобрел паровую машину, которая выкачивала воду из шахты, и таким нехитрым способом положил начало индустриальной революции. На протяжении следующего столетия паровая энергия подстегнула стремительное развитие промышленности в Англии и Соединенных Штатах Америки, расширив масштаб работ в шахтах, на текстильных фабриках (и связанных с ними предприятиях, занимающихся отбеливанием, ситценабивным делом, покраской и каландрованием), пивоварнях и винокуренных заводах [10]. Количество кор- пораций увеличилось, ведь новыАЦболее крупным предприятиям требовались значительно более существенные капиталовложения, чем могли обеспечить партнерские объединения. В Америке эпохи постиндустриадизации между 1781 и 1790 годами количество корпораций выросло в десять раз —* с 33 до 328 [11].

То же самое произошло в Англии после отмены Bubble Act в 1825 году — количество вновь узаконенных корпораций значительно увеличилось, вместе с чем опять участились нечестные сделки и надувательства в деловых кругах. Акционерные компании очень быстро приобрели славу “изюминки сезона”, как когда-то сказал романист Вальтер Скотт, и стали объектом насмешек. Скотт язвительно отмечал, что, будучи акционеров корпорации, вкладчик мог заработать деньги, только потратив их (он сравнивал корпорацию с механизмом, работающим на собственных отходах). ;

Такой человек [инвестор] покупает хлеб на собственной пекарне, молоко и сыр — на собственной молочной ферме... выпивает лишнюю бутылку вина в пользу винокуренной компании General Wine Importation Company, акционером которой он сам является. Любое действие, которое при других обстоятельствах расценивалось бы как обычная расточительность, для такого человека... приравнивается к бережливости. Даже если цена товара заоблачная, а качество оставляет желать лучшего, человек, являющийся чем-то вроде клиента самого себя, готов обтчанываться ради собственной выгоды. Нет, если акционерная компания объединится с врачами... и они учредят фирму “Смерть и Доктора”, акционер сможет обеспечить наследников симпатичным клочком смертного одра и частью расходов на похо- роны[12].

Однако пока Скотт язвил, корпорация смогла начать свое восхождение к доминированию над экономикой и обществом. И вскоре ей это удалось — не без помощи новой разновидности парового механизма: парового локомотива [13].

Но истинными основоположниками эры современных корпораций стали американские железнодорожные бароны в Х1)Свеке, дюди^которыми одни восхищаются, а другие всячески очерняют. Поскольку на такие огромные предприятия, как железные дороги, требовались существенные капиталовложения (на прокладку рельсов, выпуск подвижных составов, а также на обеспечение работы системы), промышленность очень быстро перешла на корпоративную форму финансирования. В Соединенных Штатах Америки строительство железных дорог переживало небывалый рост в 1850-х годах, а также позже, после Гражданской войны. При этом в период между 1865 и 1885 годами было проложено свыше сотни тысяч миль рельсов. С ростом промышленности увеличивалось и количество корпораций [14J. То же самое можно сказать об Англии, где между 1825 и 1849 годами^коллчеспю капитала, полученного с железных дорог, в основном через акционерные компании, увеличилось с 200 тысяч^до23й,милли- онов фунтов стерлингов, т.е. более чем в тысячу раз [15]. г^Как утверждает М. К. Рид в книге Railways and the •

^ of the Capital Market, “одним из самых важных побочных продуктов введения и расширения железнодорожной системы” стала ее роль в “содействии развитию национального рынка для ценных бумаг компании” [16J. Железным дорогам, как в Соединенных Штатах Америки, так и в Англии требовалось больше капиталовложений, чем мог предоставить относительно небольшой круг зажиточных людей, вкладывавших деньги в корпорации в начале XIX века. К середине века, когда рынки обеих стран наводнили акции железнодорожных компаний, представители среднего класса впервые начали вкладывать деньги в акции корпораций. Как писал в то время The Economist, “теперь все стали акционерами... нищие клерки, бедные подмастерья торговцев, безработный обслуживающий персонал и банкроты — все пополнили ряды охотников за процентами” [17].

Тем не менее один фактор мешал более широкому продвижению фондовых бирж: независимо от размера капиталовложения вкладчик нес неограниченную личную ответственность за долги компании. Дома, сбережения и другие личные владения инвесторов подлежали претензиям со стороны кредиторов в случае распада компании, что означало, что человек рисковал попасть в финансовую кабалу только потому, что у него были акции компании. Владение акциями так и не приобрело широкой популярности до тех пор, пока риск не был сведен к минимуму. А произошло это очень скоро. В середине XIX века руководители предприятий и политики рьяно отстаивали идею внесения поправок в закон, которые позволили бы ограничить ответственность акционеров до объема их вклада в капитал компании. По их мнению, приобретая акции на сумму 100 долларов, вкладчик должен был быть освобожденным от долгов, превышающих эту сумму, независимо от того, что случилось с компанией. Сторонники “ограни- ченно^рхведххвеньюсти”, как окрестили эту концепцию, отстаивали необходимость такого шага для привлечения инвесторов из среднего класса на фондовые биржи. “Ограниченная ответственность позволит людям скромного достатка быть на равных со своими более зажиточными соседями”, — говорилось в отчете Парламентского комитета по партнерствам (Англия) в 1851 году, что, в свою очередь, приведет к “укреплению веры в себя, стимулированию умственной деятельности и появлению дополнительного повода для поддержания порядка и уважения к праву собственности” [18].

В качестве политического основания для введения ог- раничения ответственности было предложено прекращение классовой борьбы благодаря вовлечёнийэ рабочих в капиталистическую^систему — цель, на которую туманно указывает одно из последних сделанных комитетом заявлений. В экономическом плане этот шаг предположительно позволял расширить круг потенциальных вкладчиков. В статье одного из номеров Edinburgh Journal за 1853 год говорится следующее.

Рабочий не понимает позицию капиталиста. Единственный выход — дать ему почувствовать себя капиталистом... Получив возможность действовать сообща в качестве акционеров, рабочие очень скоро обнаружат, что отношения между капиталом и рабочей силой претерпели существенные изменения. Они узнают, какие нужны моральные и физические усилия для управления даже самым маленьким концерном и поддержания в нем порядка... средний и рабочий классы извлекут огромную материальную и социальную пользу, на практике исследуя принципы акционерного капитала’' [19].

Однако и у формы ограниченной ответственности были противники. Поводом для протестов с обеих сторон Атлантики были моральные аспекты. Вкладчики получили возможность безнаказанно уходить от краха компаний, что, по мнению критиков^ могло снизить личную моральную ответственность, которая столетиями культивировалась в мире денег. С введением ограниченной ответственности инвесторам больше не нужно было беспокоиться о благосостоянии своих компаний, как заметил г-н Голдбе- ри, герой сатирической оперы Гилберта и Салливана Utopia Ltd, рекламируя вымышленную компанию:

Пусть ты своего рода Ротшильд,

Но когда компания распадется,

Ликвидаторы скажут:

“Не волнуйся — не нужно платить”,

Завтра откроем новую!

Многих беспокоило то, что ограниченная ответственность, как высказался парламентарий — противник ее введения в Англии, нарушит “первый и важнейший принцип коммерческого права: каждый человек должен выплачивать долги по контрактам, пока он в состоянии это делать”. Это “позволит торговать с небольшим риском потерь, но с неограниченным шансом на прибыль” и тем самым породит “систему шило^енужной спекуляции” [20].

' Несмотря на возражения понятие ограниченной ответственности закрепилось в корпоративном праве — в 1856 году в Англии и во второй половине XIX века в Соединенных Штатах Америки (хотя и в разное время в разных штатах). С искоренением риска капиталовложений в ценные бумаги (по крайней мере, риска, связанного с размером возможных потерь инвесторов) открылся путь к более широкому привлечению общественности на рынки ценных бумаг, и появилась возможность^разнообразить холдинги. Тем не менее корпорации, акции которых продавались на бирже, оставались редкостью в Соединенных Штатах Америки вплоть до конца XIX века. Ведущие компании (кроме предприятий железнодорожной промышленности) оставались семейным бизнесом, и, если и были акции, то ими торговали преимущественно среди своих, а не на фондовой бирже. Но уже к началу XX века на арену вышли корпорации, акции которых продавались на бирже [21].

Всего за два десятка лет, прошедших с начала 1890-х годов, корпорация изменилась до неузнаваемости. А началось все тогда, когда в Нью-Джерси и Делавэре (“первый лп-ат, приютивший корпорации”, по словам тогдашнего госсекретаря по корпорациям [22]) предоставили больше законной силы корпоративному бизнесу, отменив некоторые ограничения. Среди прочего было сделано следующее. ?

Отменены законы, требующие, чтобы предприятия объединялись в корпорации только для определенных целей, существовали на протяжении определенного отрезка времени и действовали только в определенной местности. ?

Существенно ослаблен контроль над слияниями и поглощениями компаний. ?

Отменено правило о том, что одна компания не может владеть акциями другой.

Другие штаты, не желая проигрывать д конкурентной борьбе за корпоративный бизнес, вскоре тоже приняли похожие поправки в законах. Эти изменения вызвали бурный рост корпораций — предприятия погнались за новыми свободами и властью, которую могло принести объединение. Однако вскоре, когда улеглись распри по поводу слияний и поглощений, большое количество малых и средних корпораций превратилось в малое количество очень крупных корпораций — из 1800 осталось 157 в период с 1898 по 1904 гох^23]. Менее чем за десять лет из экономики, при которой предприятия свободно конкурировали между собой, экономика США превратилась в экономику, которой Управляют громадные.корпорации с огромным количеством акционеров. Началась эпоха корпоративного капитализма.

Каждая шпала на дороге — это могила мелкого акционера”, — заметил Ньютон Бут, известный противник онополий и реформатор железных дорог, в 1873 году, ког-

занимал пост губернатора Калифорнии. Позиция Бута

а Четкой: в крупных корпорациях акционеры обладают очень малой властью и контролем, если вообще обладают, — к началу XX века корпорации представляли собой стандартные объединения тысяч и даже сотен тысяч географически разбросанных анонимных акционеров. С одной стороны, они не в состоянии влиять на принятие важных управленческих решений, так как их власть ослаблена, с другой, географический разброс не позволяет действовать сообща. Так что последовавшая за этим потеря акционерами власти и контроля над крупными корпорациями была только на руку менеджерам. В отчете, представленном в 1913 году комитетом конгресса, который был учрежден для расследования “денежного траста”, возглавляемого конгрессменом Арсеном Пужо, сообщалось следующее.

Ни один из вызванных свидетелей не смог вспомнить пример из истории страны, когда акционерам удалось бы одержать верх над существующим руководством крупных корпораций. Кроме того, вряд ли акционерам удавалось хотя бы узнать, как управляют корпорацией, чтобы проверить адекватность и честность управления... во всех крупных корпорациях с большим количеством географически разбросанных акционеров... руководители неуязвимы и способны контролировать преимущественное число акций благодаря власти, безразличию акционеров и другим факторам [24].

Из практических соображений акционеры уходили из корпораций, владельцами которых являлись.

По мере того как акционеры — живые люди — стали покидать корпорации, пришлось искать новый тип человека для принятия правовых законов и обязанностей, необходимых для работы в экономических условиях. Этим “человеком” оказалась сама корпорация. Еше в 1793 году один ученый, исследовавший корпорации, описал логику корпоративной персонализации, определив корпорацию как " ^

собрание людей, объединенньр; особым названием, имеющих постоянную преемственность в рамках искусственной формы, и властью закона наделенных способностью действовать в некоторых ситуациях как отдельные личности, особенно когда речь идет о конфискации и предоставлении имущества, передаче обязательств и о подаче судебного иска или личном участии в судебном разбирательстве, использовании льгот и привилегий [25].

В партнерствах, как заметил другой ученый в 1825 году, “закон находится на^стороне человека”; а в корпорациях, напротив, “человек рассматривается как субъект права в контексте корпорации, а не личность” [26].

К концу XIX века путем причудливых алхимических манипуляций судьи полностью превратили корпорацию в “существо”, наделенное особой индивидуальностью, обособленное от наделенных плотью и кровью людей, управлявших и владевших ею; в реальную личность, которая могла вести дела от собственного имени, приобретать активы, нанимать работников, платить налоги, отстаивать в суде свои права и защищать свои деяния. Чел^век-корпо- рация заняла место, по крайней мере законодательно, реального человека, владевшего ею. И уже рассматриваемая как единое целое, как писал в 1911 году один профессор права, “не воображаемая или придуманная, а реальная, не искусственная, а естественная” корпорация стала восприниматься как свободное и независимое существо [271. В прошлом остались старые теории, представлявшие корпорацию как инструмент государственной политики, как Формирование, зависимое от правительственных структур, позволявших создавать корпорации и функционировать им. Вместе с этой теорией отошли в прошлое все юРидические обоснования, обременявшие корпорации ягостными ограничениями. Согласно существовавшей Л°гике корпорации, воспринимаемые, как естественные сУЩества, аналогичные человеку, должны создаваться, как свободные индивидуумы. И в свете этой логики, повлиявшей на судебные решения в Нью-Джерси и Делавэре, а также Верховном суде в 1886 году, постановившем, что поскольку корпорации рассматривались как “субъекты”, они должны подпадать под действий четырнадцатой поправки к Конституции-^циметь право на “равноправную защиту со стороны, закона”, те. корпорации должны наделяться правами, которыми изначально Конституция наделяла освобожденных рабов [28].

По мере того как увеличивались^змеры и власть корпораций, росла и необходимость успокоить страхи, которые они вселяли в рядовых граждан. Корпорация преодолела первый кризис легализации в ходе массового процесса корпоративных поглощений начала XX века, когда многие американцы впервые осознали, что корпорации, теперь — гигантские порождения, грозятся потеснить социальные институты и государственные структуры. Многие уже относились к корпорациям, как к бездушным гигантским чудовищам — безразличным, обезличенным и аморальным. Внезапно корпорации стали объектом недовольства общественности и мишенью для его публичного проявления (особенно со стороны набирающего обороты профсоюзного движения). Все чаще раздавались призывы с требованиями усилить государственное регулирование в корпоративной сфере и даже запретить корпорации как таковые. Бизнес-руководители и специалисты по отношениям с общественностью очень скоро поняли, что новая власть и привилегии кормивших их институтов требовали новых PR-стратегий.

В 1908 году AT&T — одна из крупнейших в то время американских корпораций и учредитель Bell System, владевшей монопольным правом на услуги телефонии в США, — инициировала первую в своем роде рекламную кампанию с целью убедить скептично настроенную общественность в том, что корпорацию можно полюбить и принять. Аналогично тому, как закон превратил корпора-

в “субъекта”, чтобы компенсировать ответственность ^Сворившихся в ней реальных людей, рекламная кам- AT&Tбьи\а разработана так. чтобы ассоциировать корпорацию с человеческими ценностями и преодолеть поселившееся в умах общественности подозрительное отношение к ней как к бездушному и бесчеловечному порождению. “Гигантизм, — выражал свои беспокойства один из вице-президентов AT&T, — вытравил из корпорации «человеческое взаимопонимание, симпатию, контакты и естественные человеческие отношения». Гигантизм убедил «общественность в том, что корпорация — это вещь». Другой чиновник из AT&T был уверен в том, что нужно было «заставить людей понимать и любить компанию». Не просто быть сознательно зависимыми от нес — не принимать это за вынужденную необходимость, не воспринимать, как должное, а любить ее, питать к ней настоящие чувства”. С 1908 года до конца 1930-х годов АТ& Т позиционировала себя как “друга и соседа” и пыталась сделать свое лицо человечным, изображая в своих рекламных материалах реальных людей. Сотрудники компании, особенно телефонные операторы и линейные монтеры, регулярно появлялись на рекламных щитах компании, так же как и акционеры. На одном рекламном объявлении под слоганом “Наши акционеры" была и зображена женщина, по внешнему виду — вдова, рассматривающая свои акции AT&T. а двое ее детей-подростков наблюдали за ней. Другая реклама провозглашала AT&T институтом “новой Демократии собственности в сфере общественных услуг”, которая “принадлежала людям и контролировалась не одним человеком, а всеми” [29].

Примеру АТ& Точень скоро последовали другие корпорации. General Motors, например, выпустила рекламу, цель °торой, по словам специалистов рекламного агентства

°Мпании, — “персонализировать институт, назвав его Семьей” “Г

WIOBO «корпорация» — холодное, безликое и Пирующее недоверие и распри, — заметил Альфред

Свейн, руководитель GM, ответственный за рекламу в то время, — а «семья» — слово одушевленное, дружественное, близкое. Это наше представление о General Motors — большой родной дом” [30J.

К концу первой мировой войны некоторые ведущие американские корпорации, включая General Electric, Eastman Kodak, National Cash Register, Standard Oil, U.S. Rubber и Goodyear Tire & Rubber Company, были очень озабочены созданием благоприятно^ и социально ответственного образа. “Новый капитализм” — термин, используемый для обозначения этой тенденции, смягчил образ корпорации в сторону позитивной гражданской позиции, более приемлемых уровней оплаты труда и улучшения самих условий труда. Общественность требовала, чтобы государство ужесточило регуляторную функцию в сфере корпоративных отношений, а воинственные настроения в рабочей среде усилились, когда по окончании второй мировой войны стали возвращаться ветераны, рисковавшие жизнью и теперь требовавшие хорошего отношения к себе как к рабочей силе. В этом свете сторонники Нового капитализма искали способ продемонстрировать лишний раз, что корпорации могут быть хорошими без принуждения со стороны государства и профсоюзов [31].

Лидер движения, Пол Литчфильд, возглавлявший в течение 32 лет Goodyear Tire в середине XX века, был уверен, что капитализм не выживет, если на смену разрозненности и конфликтам не придут равенство и сотрудничество между рабочими и капиталистами. Литчфильд, которого кое- кто из коллег по бизнесу называл социалистом и марксистом, постоянно предлагал программы, поддерживающие медицинское обслуживание, благополучие и образование среди его рабочих и членов их семей, и пытался добиться того, чтобы его рабочие имели более веское право голоса. Одним из первых его достижений было создание рабочего Сената и Палаты представителей, аналогичных национальным институтам, в юрисдикции которых было реше- ниетрудовыхвопросов, включая отплату труда. Литчфильд отстаивал свою филантропическую политику как необходимую меру и залог успеха Goodyear. “Goodyear — это вопо- лошение человеческих качеств, — говорил он. — И именно благодаря своим человеческим качествам, а также методам ведения бизнеса Goodyear пережила стремительный подъем в лоне американской индустрии” [32].

Повторно корпоративная социальная ответственность расцвела в 1930-х годах, когда корпорйии~страдали от вспышек негативного общественного мнения. Многие люди тогда были уверены, что корпоративная алчность и неправильное управление привели к Великой депрессии. Общество разделяло мнение судьи Луи Бранде, высказанное на заседании Верховного суда в 1933 году, о том, что корпорации были “порождением Франкенштейна”, способным творить исключительно зло. В ответ на это бизнес-руководители ухватились за идею корпоративной социальной ответственности. И это была лучшая стратегия, по их мнению, которая могла восстановить доверие людей по отношению к корпорациям и преодолеть растущее доверие народа “великому государству”. Джерард Своуп, президент General Electric, обращаясь к бизнес-руководителям в 1934 году, выразил мнение большинства, сказав, что “организованная промышленность должна взять на себя инициативу и признать свою ответственность перед сотрудниками, общественностью и акционерами”, опровергнув тот факт, что демократическое общество должно действовать через свое правительство [34].

Адольф Берле и Гарденер Минс двумя годами позже высказали ту же идею в своем классическом труде The Modern Corporation and Private Property (Современная корпорация и частная собственность). Корпорация, утверждали они, была “потенциально (если не реально) доминиру- ЮЦ*ИМ институтом современного мира”; ее руководители “принцами промышленности”, их компании стали п°хожи на феодальные фиорды. А поскольку они аккуму- *

лировали такую власть над обществом, корпорации и ущ равляющие ими люди тепе^ьобязаны служить интересам общества в целом, как это делаю государство, а не только интересам своих акционеров. “Контроль над крупными корпорациями должен развиться^в безукоризненную нейтральную технократию, — писати они, — уравновешивая j множество претензий самых разных групп общества и распределяя среди них часть потоков прибыли, руководствуясь принципами социальной политики, а не частной алчности”. Корпорации, вероятно, должны принять этот новый подход, как отмечали Берле и Минс, “если корпоративная система хотела выжить”. Профессор Эдвин Додд, другой выдающийся специалист того времени по пробле- | мам корпораций, был более скептично настроен в отношении перспективы принятия идеи социальной ответствен-1 ности корпорациями и был уверен в том, что корпорации рисковали, теряя свою легитимность, а значит, и власть, ! если, конечно, все это не делалось с показательной целью, і “Современные крупные промышленные отрасли наделили менеджеров крупнейших корпораций невероятной I властью”, как писал Додд в 1932 году в Harvard Law Review. “Желание удержать захваченную власть соответственно за-! ставило их принять идею того, что они являются зашитни- j ками всех интересов, касающихся корпораций, а не простої слугами удаленных владельцев, и способствовать распространению этого мнения” [35]. I Несмотря на заявления корпоративных руководителей о том, что они способны самостоятельно регулировать корпоративные процессы, в 1934 году президент, Франклин Делано Рузвельт огласил “Новый курс”, свод; регуляторных реформ, целью которых было восстановить | экономический климат в стране посредством, среди про-

4

чего, ограничения власти и свободы корпораций. “Новый] курс”, будучи первой систематизированной попыткой уре-\ гулировать корпоративный сектор и создать современное регуляторное государство, был подйержен критике многих

^^руководителей того времени и даже навеял небольших группе мысль свергнуть администрацию Рузвельта. И хотя переворот (о котором мы более подробно погово- ИМ В главе 4, как и о самом “Новом курсе”) не удался, он сыгрзл свою роль, отразив глубину враждебности многих корпоративных руководителей по отношению к Рузвельту. Дух “Нового курса” и внедряемые в его русле регуляторные нововведения все же победили. В течение 50 лет после его создания — во времена второй мировой войны, послевоенных лет, 1960- и 1970-х годов — растущее влияние корпораций было в некоторой степени обуздано последовательной экспансией правительственных норм, активностью профсоюзов и социальными программами. И подобно тому, как 100 лет назад паровые котлы и железные дороги в симбиозе с законом и идеологией породили “корпоративною бегемота", новое сближение технологий, закона и идеологии — экономической глобализации — повернули jto течение в сторону более жесткого регуляторного контроля над корпорациями, а затем наделили корпорацию беспрецедентными властью и влиянием.

В 1973 году экономика была потрясена всплеском иен на нефть, вызванным образованием OPEC — организации, объединившей экспортеров нефти, вооружившихся картельным принципом с целью контролировать мировые поставки нефтепродуктов. Высокий уровень безработицы, стремительная инфляция и глубокий экономический спад не заставили себя жда гь. Господствующая экономическая политика, которая, как и предполагал “Новый курс”, спо- ствовала усилению государственного вмешательства экономику, критиковалась со всех сторон за неспособней» справиться с кризисом. Западные правительства •гсреняли неолиберализм, который, как и иредшествовав- политика невмешательства, приветствовал эко- mni ескУю свободу частных лиц и корпораций, а вме- ^чР^тво госудаРства в экономику ограничивал. Когда г°ду Маргарет Тетчер стала премьер-министром

• V Щ

Великобритании, а в 1980 году Рональд Рейган занял ире, зидентское кресло в США, стало ясно, что экономической эре, сформировавшейся на волне идей “Нового курса”, приходит конец. В последующие два десятилетия правительства придерживались принципов политики неолиберализма — дерегуляции, приватизации, сокращения издержек и сдерживания инфляции. К началу 1990-х годов неолиберализм стал экономической догмой. <

Тем временем технологические новшества в транспортном и телекоммуникационном секторах поощряли корпорации быть мобильными и гибкими. Быстрые и большие реактивные самолеты и новые технологии отправки грузов контейнерами (позволившие органично интегрировать морские перевозки в систему железнодорожны и грузовых путей сообщения) дали возможность снизить издержки и повысить скорость и эффективность перево зок. Аналогичным образом усовершенствовали коммуникационные услуги — благодаря сетям дальней связи, теле- факсовым технологиям, а затем и появлению Интернет Корпорации, бол^е-не связанные ограничениями внут реннего законодательства своих государств, могли теперь выбрать любую точку планеты и производить товары или предоставлять оттуда услуги, существенно сократив издержки. Они могли покупать рабочую силу в бедных странах, где она была дешевой, а нормы по охране окружающей среды далеко не жесткими, и продавать свои продукты в богатых государствах, граждане которых имели высокий доход и были готовы платить высокую цену. Принятие Генерального соглашения по таможенным тарифам и торговле (GATT) позволило корпорациям вполной мере использовать преимущества своей новой мобильности, не страдая от обременительных финансовых поборов.

Освободившись от бремени географических гранил, корпорации могли теперь диктовать экономическую политику правительствам. Как объяснил Каив Аллен, виие- президент Nortel Networks, ведущей канадской высокотех-

огичной корпорации, компании “ничего не должны

НОЛ° » Тп что мы [Nortel Networks] родились здесь, не Канаде... 11-1

чит что мы здесь останемся... Место.должно оставать- JH3 пивлекат^льнымлля нас, чтобы мы хотели продолжать здесь работать” (36]. Чтобы оставаться привлекательными (не важно, чтобы удержать имеющиеся инвестиции или привлечь новые), правительстватеперь должны были конкурировать между собой, чтобы убедить корпорации в том, что им предлагают наиболее дружественную экономическую политику. Они вынуждены были смягчать нормы (особенно в сфере защиты рабочих и окружающей среды), снижать налоги и сворачивать социальные программы, часто не задумываясь о последствиях [37].

С созданием Всемирной торговой организации (ВТО) в 1993 году дерегулятивные тенденции экономической глобализации углубились. ВТО, получившая право усилить существовавшие стандарты GATT и создать новые с целью преодоления государственных ограничений в международной торговле, должна была стать существенной помехой экономическому суверенитету государств. К моменту, когда десятки тысяч людей вышли на улицы Сиэтла в 1999 году в знак протеста против встречи руководителей и членов ВТб^эта организация уже стала мощным скр.л- тым инструмбтггомтх помощью которого продвигались ирокорпоративные интересы и попиралось стремление государственных чиновников защищать права граждан и 0КРУжающую среду от корпоративного зла [38].

Когда разразился скандал с корпорацией Enron и открылись правонарушения, которые допустила аудиторская компания Arthur Andersen, обслуживающая ее, общественность потребов&ча усовершенствования регуляторных норм в сфере аудиторских услуг. Однако немногие в то время знали, что американское правительство благодаря своему членствуjj ВТО уже отчасти утратило способность решать °мические проблемы. Движимая твердым убеждением

и ч ’ ЧТ° регУлятоРные меры могут создавать ненужные - - о неумышленные преграды в торговле и сегменте

услуг” [39], а также в ответ на настойчивое лоббирование со стороны промышленных групп и компаний, ВТО в конце 1990-х годов разработала ряд “дисциплинарных мер”, целью которых было достижение того, чтобы государства — члены ВТО не вмешивались в работу компаний сектора аудиторских услуг таким образо*м, который “насаждал больше торговых ограничений... чем это было необходимо для соблюдения законности” [40]. В 1998 году государства — члены ВТО, включая Соединенные Штаты Америки, согласились следовать новым правилам, которые формально вступили в действие в 2005 году, и тем самым приняли на вооружение стандарты, навязываемые ВТО, по которым очень скоро будет судить об их деятельности ВТО — международная антидемократическая организация [41].

Когда впервые были введены новые порядка.,представители Соединенных Штатов Америки обратились к чиновникам ВТО с вопросом о том, противоречит ли закон, запрещающий аудиторским компаниям предоставлять одной и той же компании аудиторские и консалтинговые услуги, — закон, который должен был помочь предотвратить скандалы, подобные краху Enron/Andersen, утвержденный как часть Акта Сарбайнса-Оксли в 2002 году [42], — принятым ВТО стандартам. Поскольку утвержденные ВТО нормы уже действуют, американцы вынуждены дожидаться официального ответа на свой вопрос, т.е. решение ВТО подобно решению высшего трибунала. Но сам факт, что такой вопрос прозвучал, демонстрирует, насколько велико потенциальное влияние стандартов ВТО на государственных чиновников в вопросах регулирования экономики и, следовательно, на государственную демократию и суверенитет [43].

Содщрз^диторских услуг — не единственная область, в которой ВТО имеет право ограничивать свободу политического выбора государственных чиновников. Неоднократно ВТО настоятельно рекомендовала странам под угрозой применения штрафных санкций изменить или отменить законодательные нормьт^защищающие окружающую среду, потребителей или общественные интересы [44]. Однажды, например, американский закон, запрещающий импорт креветок производителями, отказывающимися использовать устройства, защищающие морских черепах от случайного отлова, был признан противоречащим стандартам ВТО [45]. В другом случае в том же были обвинены нормы Евросоюза, запрещавшие производство и импорт говядины, полученной из коров, которых лечили синтетическими гормонами. Но о степени влиятельности ВТО нельзя в полной мере судить, оценивая только принятые ею формальные решения. Сильнейшее влияние регуляторных норм ВТО, как это часто бывает с любыми законодательными стандартами, простирается через неформальные каналы. Правительственным структурам приходится самостоятельно подвергать жесткой цензуре собственное поведение, чтобы убедиться в том, что их решения полностью совпадают с позицией ВТО. Так, в штате Мэриленд был резко отклонен закон, который должен был запретить закупку продуктов у компаний, работающих в Нигерии (в которой господствовала жесткая диктатура), после предупреждения американского госдепартамента

о том, что такой закон может вызвать негодование ВТО. Государственные чиновники могут использовать стандарты ВТО и для того, чтобы оказывать политическое давление на правительства других стран, угрожая недовольством ВТО в случае отказа идти на уступки. Именно это произошло, когда Соединенные Штаты Америки и Канада заставили Европейский союз отозвать предложение о запрете импорта меха животных, отловленных с помощью капканов, и косметики, тестируемой на животных [47].

То , что политика и решения ВТО направлены на защиту интересов корпораций, не удивительно, учитывая привилегированное положение и влияние промышленных групп 8 'Л-Ой организации. Министры торгбвлТГи коммерции, представляюишеТбсударства, входящие в ВТО, обычно тесно связаны интересами с коммерческими и финансовыми структурами развитых промышленных государств'’, как утверждает нобелевский лауреат, экономист Джозеф Стиглиц, а значит, они — легкая добыча для корпораций [48]. Корпорации и промышленные группы, помимо того, состоят в тесных отношениях с бюрократами и чиновниками самой ВТО. “Мы не хотим быть тайной'подружкой ВТО, но и не хотим быть вынужденными входить во Всемирную торговую организацию через служебный вход”, — говорит о специфике отношений между ВТО и Международной торгово-промышленной палатой (влиятельной промышленной группой ВТО) один из ее членов. Это высказывание справедливо и для остальных промышленных групп [49].

За время своего относительно недолгого существования ВТО стала существенной помехой способности государств защищать своих граждан от корпоративных злоупотреблений. Обобщая, можно сказать, что экономическая глобализация, одним из элементов которой является ВТО. существенно усилила способность корпораций уклонять - ся от власти государства. “Корпорации стали ощутимо более сильнымй в своей способности создавать угрозу государству”, — говорит Уильям Нисканен, председатель Cato Institute. И особенно справедливо это в отношении “многонациональных корпораций, которые будут еще меньше зависеть от позиций, занимаемых тем или иным правительством, и в этом свете станут еще менее лояльно относиться к государству”. Как говорит бывший директор Центра бизнеса и правительства при Гарвардской школе управления им. Кеннеди, корпорации и их лидеры “пришли на смену политикам и государственным деятелям... и стали новыми сановными священнослужителями и правящими олигархами нашей системы”. А по утверждению Самира Гибара, бывшего председателя правления Goodyear Tire, правительства “стали беспомощными [по отношению к корпорациям], если сравнивать с тем, какими они были раньше” [50].

Сегодня обществом управляют корпорации, пожалуй, в большей мере, чем сами правительства. Но каким бы ироничным это ни казалось, ш^еншГвласть, полученная, в первую очередь, вследствие экономической глобализации, делает их уязвимыми. Сегодня корпорация, как это происходит с любой другой организацией, порождает недоверие, страх и провоцирует всплески общественного негодования. Современные корпоративные, руководители, как и их предшественники, понимают, что необходимо работать над тем, чтобы завоевахьл-удержать доверие общественности. И, как и их предшественники, они пытаются смягчить имидж.лсорпорации, представив ее человечным, великодушным и социально ответственным порождением общества. “Это фундаментальный принцип: сегодня корпорации в немалой степени наделены человеческими и личными характеристиками, — говорит Крис Комисаревский, ас в области PR и председатель правления Burson-Marsteller. — Умные корпорации понимают, что люди сравнивают человеческими категориями... потому что людям свойственно думать так, мы часто думаем в свете очень и очень личных понятий... Если бьт вы вышли на улицу с микрофоном и камерой и стали останавливать и опрашивать людей... они описывали бы корпорации очень одушевленными словами”.

Сегодня корпорации используют “брендинг”, чтобы создать уникальный и привлекательный образ себя. Этот брендинг выходит далеко за рамки стратегий, рассчитанных только на формирование ассоциаций корпорации с человеческими качествами, как, например, ранние рекламные кампании АТ& Т, изображавши рабочих и акционеров, или более современное привлечение знаменитостей (например, участие Майкла Джордана в рекламных кампаниях Nike) и использование корпоративных талисманов (Ronald McDonald, Tony the Tiger, Michelin Man, Mickey Mouse). Особенности бренда^ршэрации — это “персо- нификация11_того, “что она собой представляет и откуда °на”, как говорит Клей Таймон, председатель правления Landor Associates, крупнейшей и старейшей в мире брен- динговой компании, ^емейное очарование” — для Disney, “Изобретай” — для Hewlett-Packard, “Солнечные продукты” — для Dole. Это лишь некоторые примеры того, что Таймон называет “двигателями бренда”. Корпорации, как и бренды, имеют души, как говорит Таймон, и именно это позволяет им создавать “интеллектуальную и эмоциональную связь” с группами, от которых они зависят, такими как потребители, работники, акционеры и контролирующие органы [51].

Таймон приводит в пример двигатели бренда компании British Petroleum, созданные специалистами Landor (“прогрессивная, продуктивная, зеленая, новаторская”), как свидетельство того, как развиваются сегодня корпоративная ответственность за окружающую среду и общество — ключевые брендинговые темы сегодня. “Тем не менее, — говорит он, — даже компании, не брендирующие себя явно, должны понять и принять принцип корпоративной ответственности. Обстоятельства складываются так, что хотят того компании или нет, они должны принять корпоративную ответственность”. Отчасти это следствие их нового статуса доминирующего института. Они должны показать, что они заслуживают быть свободными от прави . г тельственных ограничений и на самом деле участвовать в ’ ! упраатении обществом. “Корпорации должны стать организациями, заслуживающими большего доверия, — говорит Сэм Гибара, последователь пионера теории социальной ответственности Литчфильда. — Произошел переход власти от государства к корпорациям, и корпорации должны принять на себя эту ответственность... и осознать потребность в том, чтобы вести себя, как корпоративные граждане мира; потребность уважать сообщества, в которых они работают, и потребность в самодисциплине, которой в прошлом от них требовало государство”.

Начиная с середины 1990-х годов массовые демонстрации против корпоративного влияния и злоупотреблений потрясли Северную Америку и Европу. Протестующие,

часть более широкого движения “гражданского общества”, в которое входили и неправительственные организации, общественные коалиции и профсоюзы, боролись с корпоративными злодеяниями по отношению к рабочим, потребителям, сообществу и окружающей среде. Беспокоившие их проблемы несколько отличались от волнений, вспыхнувших после краха корпорации Епгоп, для которых главной была уязвимость акционеров со стороны безнравственных менеджеров. Но у протестовавших обоих периодов было кое-что общее: и тс, и другие верили, что корпорация стала страищы\^миксом из власти неуправляемости. Корпоративная социальная ответственность предлагается сегодня как ответ на эту обеспокоенность. Сегодня она не просто маркетинговая стратегия, хотя и это, конечно, тоже. Корпоративная_ответственность — теория, представляющая корпорации как ответственные и понятные обществу образования и, следовательно, образования, претендующие на законную роль новых правителей общества 152].

4

<< | >>
Источник: Бакан, Джоэл. Корпорация: патологическая погоня за прибылью: Пер. с англ. — М. : ООО “И.Д. Вильямс”. — 288 с. : ил. — Парал. тит. англ.. 2007

Еще по теме На пути к господству:

  1. 10.2.8. КОНЕЦ ФРАНЦУЗСКОГО ГОСПОДСТВА В ИНДОКИТАЕ
  2. Россия и Германия
  3. 4.2. Конфуцианско-буддийcкая цивилизация: путь золотой середины
  4. 4.4. Индо-буддийская цивилизация: путь благоговения перед жизнью
  5. Православная этика и пути российской цивилизации
  6. На пути к господству
  7. 2.5.1. Современное состояние и перспективы развития морского транспорта России
  8. Субъекты инновационного развития России
  9. Лекция 2. Разложение первобытного строя и закономерности возникновения государства. Пути формирования государства
  10. О ХАРАКТЕРЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ ГРУППИРОВОК ГОСПОДСТВУЮЩИХ КЛАССОВ РУМЫНИИ 60-х гг. XIX в,- 1918 г. (История и теория вопроса)
  11. § 1. Государство и государственные образования
  12. Сейид Кутб. Отрывки из книги «Вехи на пути»
  13. в. Франция и Германия на пути к Маастрихту
  14. ТЕОРИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ПОРЯДКОВ
- Cвязи с общественностью - PR - Бренд-маркетинг - Деловая коммуникация - Деловое общение и этикет - Делопроизводство - Интернет - маркетинг - Информационные технологии - Консалтинг - Контроллинг - Корпоративное управление - Культура организации - Лидерство - Литература по маркетингу - Логистика - Маркетинг в бизнесе - Маркетинг в отраслях - Маркетинг на предприятии - Маркетинговые коммуникации - Международный маркетинг и менеджмент - Менеджмент - Менеджмент организации - Менеджмент руководителей - Моделирование бизнес-процессов - Мотивация - Организационное поведение - Основы маркетинга - Производственный менеджмент - Реклама - Сбалансированная система показателей - Сетевой маркетинг - Стратегический менеджмент - Тайм-менеджмент - Телекоммуникации - Теория организации - Товароведение и экспертиза товаров - Управление бизнес-процессами - Управление знаниями - Управление инновационными проектами - Управление качеством товара - Управление персоналом - Управление продажами - Управление проектами - Управленческие решения -
Яндекс.Метрика