<<
>>

"ПРОСВЕЩЕНИЕ" И "ОБРАЗОВАННОСТЬ" У И. В. КИРЕЕВСКОГО

Понятия "'просвещение" и "образованность" в работах И. В. Киреевского специально никто не исследовал. Это и понятно: в трёх крупных историософских статьях описано, как европейское "просвещение" (или "образованность") произошло из суммы трех элементов: христианской церкви, римских законов и варварского государства (1).

Как известно, это описание — недословная цитата из Гизо. Если просто сличить эти места с их оригиналом, станет ясно, что интересующие нас слова значат то же, что у Гизо значит слово "civilisation" (2). Тем не менее, поскольку для XX в. такое значение непривычно, их время от времени поясняли. Это пояснение вернее назвать переводом: "просвещение" и "образованность" следует понимать как "культура". Такого мнения держались: из эмигрантов — В. Зеньковский (3), из иностранных учёных — Э. Мюллер (4), а из советских — В. А. Котельников (5). Синонимичность их ухватывается интуитивно, и размежевать по смыслу их особенно не старались.

В издании М. О. Гершензона напечатано общим счётом двадцать восемь статей. Из этих двадцати восьми материал по "просвещению" дают шестнадцать, а по "образованности" — пятнадцать. Из них больше всего — работы, отнесенные Гершензоном в философский отдел (6). Из литературной критики вообще наиболее важно "Обозрение русской словесности за 1829 год", из статей для "Европейца" — "Горе от ума" на московском театре", из статей для "Москвитянина" — "Лука да Марья". Других источников я не касаюсь, хотя интересующие меня слова есть и в художественных произведениях Киреевского, и в его письмах. Я рассматриваю только публицистику, потому что материал, который она в состоянии предоставить, вполне достаточен для разбора и уяснения сути идей, означенных в названии настоящей статьи. Другой возможной целью предпринятого исследования могло бы быть описание всей системы выражения этих идей. Эту цель я перед собой не ставил.

"Просвещение" и "образованность" — не единственные слова этих корней, которые можно найти в указанных источниках.

Кроме них: "(не-) (полу-) просвещённый", "просвещённейший", "просветившийся"; "образование", "образовательный", "(пере-) образовать(ся)" "образующий", "образовывающий", "(ново-) образовавшийся" и "(не-) (пере-) (полу-) образованный". "Просветить" читается только раз в статье "Горе от ума" на московском театре" (7). Эти однокоренные слова встречаются примерно в 5,6 и в 2 раза реже, соответственно "просвещения" и "образованности". В обшей сложности "просвещение" и "образованность" употребляются приблизительно в 2,8 раза чаще их. Несмотря на то, что их сравнительно мало, они тоже помогают раскрыть смысл обоих изучаемых слов.

"Образовать" в большинстве случаев значит: "создать", "сформировать", "устроить", "организовать". Соответственно и "образование" часто значит: "создание" (в смысле действия) и "устройство" (в смысле результата действия). Вообще, из трёх значений "образования" ("создание", "обучение" и "культура" (8)) Киреевский активнее всего использовал первое. Это значит, что роль "образования" как синонима "просвещения" и "образованности" крайне незначительна.

Если рассматривать философи. Киреевского по ходу ее разработки, изучаемые понятия будут- не объектом, но рабочим инструментом рефлексии. С другой стороны, эту философию можно рассматривать как уже завершенное, систематическое учение. Тогда "просвещение" и "образованность" — это само собой разумеющиеся исходные предпосылки этою учения, а не его вывод. С обеих сторон они — не результат философской работы Киреевского, а то, без чего она не могла бы начаться, ее условие и основание. Для нас это заранее определяет результат предпринятого исследования: изучив соответствующие этим словам понятия, мы поймем не столько что, сколько как и почему именно так, а не иначе думал Киреевский.

Изучаемые идеи исчезли, когда поколение Киреевского сошло со сцены, и новые, молодые публицисты стали писать не "просвещение", а "цивилизация" (9). Эти идеи исчезли вместе с картиной мира, часть которой составляли, и особой манерой описывать мир, благодаря которой и была создана эта картина.

Восстановить их, как они были тогда, нельзя. Их можно лишь реконструировать, как бы складывая в мозаику случаи употребления слов, которые их обозначали. Для такой реконструкции нужен широкий обзор словоупотребления. Я думаю, что не следует излагать результаты этого обзора в том порядке, в каком они приобретались. Поэтому сначала я опишу идеи "просвещения" и "образованности" вообще, а потом расскажу о том. как они менялись по ходу мировоззренческой эволюции Киреевского.

Как известно, Киреевский — философ двух больших тем, историософской и этической. Понятия "просвещения" и "образованности" принадлежат первой и схватывают явления исторического бытия человека. Здесь человек является не личностью, как в этике, но общностью. Общность — это либо человечество целиком, либо один какой-нибудь народ, либо, наконец, часть народа, социальный класс (10).

Соответственно, "просвещение" и "образованность", прежде всего, локализуются пространственно и хронологически, определяясь принадлежностью субъекту истории, т. е. человечеству, народу или (у Киреевского в самую последнюю очередь) классу. Поскольку носитель "просвещения'' и "образованности'' не один, можно сказать, что их ("просвещении" и "образованностей") много и они разные. Каждое отдельное "просвещение" и каждая частная "образованность" имеют особенности, которые отличают их от остальных. Эти особенности могут развиваться или сохраняться, поскольку "просвещение" и "образованность" обусловлены исторически, и бытуют во времени. Сохранению и развитию подлежат разные особенности, которые смонтированы во внутреннем строении "просвещения" и "образованности" как их части.

Таковы в обших чертах явления, означаемые у Киреевского словами "просвещение" и "образованность". Они принадлежат истории как атрибуты её субъекта, испытывают на себе воздействие извне и сами действуют на то, что''вокруг них, часто им приписывается структура и особые черты, отличающие их от явлений, им подобных. Теперь я детализирую эту общую характеристику примерами из произведений Киреевского, чтобы сделать свой описание конкретнее и содержательнее.

Историческая обусловленность "просвещения" и "образованности" выражается, в первую очередь, локальными, географическими эпитетами и упоминанием их обладателей (как "просвещение России" и "просвещение Европы" в названии одной из самых знаменитых и значительных статей).

Локальные эпитеты "просвещения" — это, главным образом, "европейское" и "западное", значительно реже — "русское" (11). Иногда географический эпитет дополняется временным аспектом, либо прямо изнутри (как, например, в случае "древнерусского просвещения" (ПСС. Т. I. С. 216; Т. II. С. 112 и 113) и "древнеримской образованности" (Т. I. С. 184), либо извне, за счет прибавки отдельного временного эпитета ("прежняя образованность наша".—Т. I.C. 154).

"Просвещение", географически определенное, как бы сломано пополам между Россией и Европой. Никаких более местных "просвещении" нет. Лишь однажды (в "Обозрении" 1845 г.) возникает "континентальное" (ПСС. Т. I. С. 140) в противоположность тому оттенку общеевропейского, который господствует в Англии. И еще только раз упоминается "греческое" (Т. I. С. 194) (в "О характере просвещения Европы..."). По сравнению с "европейским" ("западным") и "русским" ("нашим") это явные исключения.

Еше Киреевский прикреплял "просвещение" и "образованность" к определённой какой-нибудь почве, указывая на их религиозную окраску. Это тоже способ локализовать, только место становится ещё более идеальным, чем какое-то государство (как Россия) или собрание государств (как Европа). Теперь это место - культурный ареал, в котором господствует некая религия (12). "Просвещение" с трудом допускает такую локализацию: "языческое", "магометанское" (ПСС. Т. 1. С. 193), "православное", "истинно-" и просто "христианское" появляются в текстах редко и, главное, накапливаются к концу творческого пути, в поздних работах, о чем ниже я скажу особо.

Географические, государственные и религиозные определения "просвещения" охватывают средние группы носителей по сравнению с определениями, приписывающими его всему человечеству и, с другой стороны, части народа, отдельному социальному классу.

То, что "просвещение" и "образованность" мыслятся совсем не общим достоянием всех людей, которые населяют "просвещённые государства", видно по нескольким признакам. Это представление сказывается уже в таких выражениях, как "просвещённый иностранец" (ПСС.Т. II С. 59), "образованные французы" (Т, П. С. 64) и т. п. Они предполагают, соответственно, "непросвещённого" иностранца и "необразованных" французов. Я уже не говорю о сочетаниях вроде "толпа непросвещённая" (Т. I. С. 87) или "необразованная часть русских читателей" (Т. II. С. 41).

Важно, далее, что у национальных, географически определённых "просвещения" и "образованности" есть возможность стать социальными. Это когда "просвещение" и "образованность" одной страны усваиваются жителями другой. Но при этом не весь народ заимствующей страны получает то. что она заимствует. Для Киреевского это, вообще, ситуация Восточной Европы: начиная с ранних статей, примером служит Россия, а в "Обозрении" 1845 г. также и Польша (ПСС. Т. I. С. 147-148). С самого начала недостаток шимствованного "просвещения" в массе народа вызывал у него некоторое сожаление, но не безнадежность, потому что, как будет показано ниже, "просвещение" и "образованность" мыслятся способными к распространению. Впоследствии нескрываемую радость вызывала у него сохранность в той же самой массе автохтонных "просвещения" и "образованности".

Местная обусловленность "образованности" выражается теми же средствами с некоторыми отличиями. В том, что касается локализации, "образованность" обладает более широкими возможностями: она легче, чем "просвещение" дробится между отдельными, всё более мелкими собственниками Так, например, "образованность" может быть не только "европейской" или "нашей", но и "польской" (ПСС. Т. 1. С. 148), "французской", "Соединённых штатов" (Т. П. С. 39) и т. п. Предел возможностсй "образованности" у Киреевского — это то её значение, которым пользуемся мы сейчас, т. с. "образованность" как начитанность, эрудиция, личная культура, которую обычно приобретают в школе, от учителей и книг. В этом смысле Киреевский мог приписать "образованность" конкретному человеку, например, Н. М. Карамзину (Т. II, С. 16).

"Просвещение", напротив, повсюду обнаруживает больше воли к единству, чем "образованность". Оно с большим трудом распределяется между всё более и более узкими кругами носителей, крайне неохотно определяется географически уже, чем "европейское" и "наше", о чём было сказано выше В то же время об "образованности" всего человечества целиком Киреевский писал значительно реже, чем о "всечеловеческом просвещении". В социальном измерении обоих понятий различий нет. Наконец, в значении личной культуры "просвещение" в отличие от "образованности" не использовалось. Выражение "личное их просвещение" (ПСС, Т. 1. С. 98) мне не понятно. "Их" по контексту заменяет "варваров", т. е. всю массу германцев, уничтоживших Римскую империю. Что в этом контексте значит "личное", я судить не берусь (13).

Географически определённые "просвещения" и "образованности" — хоть и схожие, но не те же самые явления. Каждое из них обладает специфическими чертами, которые отличают их друг от друга. Это может выражаться словами "особенность", "дух", но главное слово здесь всё-таки - "характер".

Время — другой план историчности обоих понятий. Этот план постоянно вводится словами "жизнь", "история", "летописи", "судьба" "просвещения" и "образованности". По сравнению с пространственным, выражаемым географическими определениями, он играет не меньшую роль. И главное не в том, что "просвещение" способно быть "будущим" или "предыдущим", "образованность" "прежней", а оба явления "древними" и "современными" (как в смысле "теперешнего", так и в смысле "тогдашнего"). Главное в том, что временной план есть план деятельности. Деятельности самих "просвещения" и "образованности" и чужой, которую они на себе испытывают.

Начнем, однако, со времени. Временность явлений, схваченных в понятиях, которые мы взялись разобрать, напоминает о себе постоянно не только эпитетами, приведёнными в предыдущем абзаце. "Просвещение" и "образованность" не являются как какие-то монолиты, которые когда-то были такими же, каковы они сейчас. Они не вечны и суть не только в настоящем. У них есть прошлое, и Киреевский не забывает о нём. Девятнадцатый век любил всё на свете объяснять происхождением, заменяя вопрос "Что это такое?" вопросом "Откуда оно взялось и до чего дошло?". Киреевский в этом смысле типичен (14). Но, кроме того, в отношении "просвещения" и "образованности" такой ход выглядит оправданным, поскольку они — явления исторические, а значит, обречённые времени. Прошлое поэтому играет исключительную роль: оно не включает в себя настоящее, но строго обусловливает его (15). "Просвещение" и "образованность" всегда откуда-то, у них есть "начало", "источник", исходная сумма элементов (например, христианство, варварское государство и римские законы) Настоящие "просвещение" и "образованность" (как плод времени и движения во времени, развития) сочетаются со словами "венец". "вершина", "результат" и т. д. Будущие "просвещение" и "образованность" в той же перспективе идеальны как в смысле пока ещё не реальных, так и в смысле лучших, чем реальные.

Деятельность самих "просвещения" и "образованности" складывается из, так сказать, самовоздействия и воздействия на окружающий мир. Основное действие первого рода — это движение. Оно сопутствует изучаемым идеям в массе слов, его означающих или подразумевающих: "движение". "(по-)двигается", "путь", "ход", "шаги", "направление",

"остановилось" и т. п. Движение может быть интенсивным или

экстенсивным. Интенсивное — это прогресс, экстенсивное — распространение.

Прогресс теснее всего связан со временем. В "просвещении" и "образованности" ценится • их способность переходить от худшего к лучшему. совершенствоваться, расти. Это выражается словами, присутствующими почти везде, где появляются изучаемые идеи. Прежде всего, это "развитие", "развивается" и т. д. Кроме того, "успехи"

(''просвещение сделало столь быстрые успехи".— ПСС. Т. II. С. 15), "результаты", "венец"', "вершина" (метафора движения вверх), "ступень" (метафора движения вверх по лестнице), "степень" (метафора движения вверх по идеальной (например, служебной) лестнице, шкале) и т. д. Именно интенсивное движение, движение от несовершенного к совершенному имеет темп. Так, возможно выражение "это ускорило образованность" (Т. I. С. 147).

Экстенсивное движение охватывает не только время, но и пространство и общество. "Образованность" и "просвещение" переходят из страны в страну, их "заимствуют", "вводят", они "распространяются" и т. д. У "нашего просвещения" может быть "чужой источник" (ПСС. Т. 1. С. 151), т. е. тот. который в другой стране. Далее, "просвещение" и "образованность" охватывают не только разные страны, но и разные части общественной структуры. Они могут распространяться "посреди русского народа", под "народом" здесь имеется в виду не весь русский народ, а только низшие его классы. По примерам слов, обозначающих распространение видно, что источник движения вовсе не постоянен и не устойчив. Он то мыслится внутри, то вне самих "просвещения" и "образованности". Их движение (как развитие, так и распространение) предстаёт то действием, то страданием. К слову, это общая черта всех действий: они легко превращаются из принадлежащих "просвещению" и "образованности" в чужие.

Противоположное подвижности свойство "просвещения" и "образованности" — устойчивость. "Просвещение" и "образованность", конечно, развиваются, они распространяются из страны в страну, и каждая страна на этом пути вносит в них что-то свое, обогащает и обновляет их. Но, новые в каждую очередную эпоху и в каждой очередной стране, они остаются существенно теми же. Например, несмотря на перелом середины XVIII в., "европейское просвещение" не перестало быть "европейским", так же. как не перестало оно быть собою от заимствования в Россию.

Все остальные действия "просвещения" и "образованности" — это их воздействие на окружающий мир. Иногда просто говорится, что "просвещение" или "образованность" на что-то "действует" или "влияет". Следующая ступень конкретности — оценка такого воздействия, когда говорится, например, что они "приносят вред" или, наоборот, составляют чьё-то "благо". В свою очередь конкретизируются "вред" и "благо". Например, они могут "искоренять злоупотребления" и "уничтожать предрассудки", "закладывать склад ума" и "влагать смысл" в жизнь, а с другой стороны служить "причиною раздвоения и неустройства", "приносить вред нравственному характеру народа", "вытеснять веру" и т. л. По-разному оцениваемые действия приписываются разным "просвешеииям" и "образованностям"

Какими могут быть "просвещение" и "образованность"? Кроме эпитетов, обозначающих пространственные или временные характеристики "просвещения" и "образованности", есть оценочные. Их очень много, но используются они спорадически. Вся эта масса характеризует "просвещение" и "образованность" тоньше, чем слова "хорошо" и "плохо". Благодаря им "просвещение" может быть "святым, истинным, редким" или "самым утонченным" (16). Ещё оно бывает "блестящим", "роскошным", "материальным" и, для контраста, "глубоким", "внутренним", "духовным" (17). Что лучше, пусть решает читатель. Оценочные эпитеты особенно важны, потому что "просвещении" и "образованностей" много, они разные и, соответственно, по-разному оцениваются.

Наконец, следует сказать о структуре "просвещения" и "образованности". К сожалению, здесь материал особенно скудный. На то, что "просвещение" и "образованность" неоднородны и. стало быть, имеют внутреннее строение, сложенное из разных частей, указывает многое. Уже выражения вроде "вся образованность", "совокупность образованности", "весь объем просвещения" или метафорическое "здание" и той и другого симптоматичны. Они полагают другие слова, сопутствующие "просвещению" и "образованности": "отрасли", "части", "элементы". На этом, однако, всё почти и заканчивается. Содержательных характеристик этих составных частей нет. Остальную (и притом основную) информацию дают совсем другие слова.

Прежде всего, следует отметить иерархичность структуры. Она состоит из. с одной стороны, "смысла", "начал", "основ", а с другой "форм", "выражений", "посторонних искажений" и т. п. Эти части, соответственно, внутренние и внешние, главные и второстепенные. Именно эта иерархическая структура вмещает противоположные свойства "просвещения" и "образованности": подвижность и устойчивость. Движутся внешние части, потому что они вообще изменяемы, а в частности как улучшаемы (условие для прогресса), так и ухудшаемы ("искажаемы", как сказал бы, наверное, сам Киреевский). Их ухудшаемость — условие застоя. Внутренние части неподвижны, их можно (а в поздних работах нужно) только сохранять.

Далее. Определения "литературное", "умственное",

"художественное" (те же у "образованности") тоже предоставляют некоторые сведения о строении "просвещения" и "образованности". Последняя, кроме того, называется ешё "индустриальной". Ещё любопытнее "внешняя образованность": "... а если бы во времена кесарей... была внешняя образованность ещё более развита; если бы известны были железные дороги и электрические тедеграфы и пексаны... " (ПСС. Т. I. С. 238). Все эти эпитеты означают части "просвещения" и "образованности", а последний демонстрирует возможности обоих слов обозначать не только духовную, но и материальную культуру (18).

Содержание и объём изучаемых понятий менялись. Ниже я покажу, в чём состоят эти перемены и каковы их внешние проявления.

Итак, "просвещение" исторично, значит, как выяснилось, не только обречено времени, но и крепко земле. Эта крепость нарастала у Киреевского постепенно, по мере того, как сама земля набиралась сил и завоёвывала права в его философии. Как земля могла быть своей или чужой, так и "просвещение" постепенно все' больше оказывалось "своим", "нашим" и "чужим" (ПСС. Т. 1 С. 270), "иноземным" (Т. I. С. 267) (19). Это была длительная метаморфоза. С самого начала "просвещение" было принципиально ничьё, а вернее общее. Оно дано было не русскому или европейцу, но всем на свете. Если кто-то не владел им реально или только обретал его, но не обрёл до конца, то в идеале, в возможности, в будущем он был ему совладельцем, равноправным тем. которым оно принадлежало с самого начала, которые творили его или наследовапи прямо от творцов. Первоначально оно не только не могло быть "чужим'' или "иноземным", но даже редко оказывалось "европейским" и "нашим", "русским" и "западным". Эти локальные определения были не только немногочисленны, но и условны, почти несерьёзны, совершенно ненадёжно связывая "просвещение" с землей и ее народом. Буквальными и серьезными они стали в поздних работах, начиная приблизительно с "Обозрения современного состояния литературы". И именно в "Обозрении" в полную противоположность "Девятнадцатому веку" вместо "просвещения", никем не обладаемого и никак не определяемого, является чьё-то, чаще всего "европейское", уже обреченное стать "чужим" (20).

Но не только нарастает масса локальных эпитетов, они ещё и меняют свой смысл. "Наше просвещение" ранних работ — это "просвещение", которое мы позаимствовали из Европы после Петра Великого. "Наше" из "Обозрения современного состояния литературы" — это то. которое мы создали сами до Петра. В обоих случаях в оценочном смысле определение "наше" положительно, но оцениваемое значение радикально изменилось.

Европейское просвещение", наоборот, сменило не значение, но интонацию, оценочный момент. В ранних работах "европейское" хорошо, в поздних — плохо. Одновременно меняется и статус, если можно так выразиться, каждого "просвещения". В ранних работах "европейское просвещение" не просто хорошее, но и единственное (21). Ему противопоставляется не какое- го другое "просвещение", но полное его отсутствие: "...со времени Минина и Пожарского, начало у нас распространяться просвещение в истинном смысле сего слова, то есть не отдельное развитие нашей особенности, но участие в обшей жизни просвещённого мира; ибо отдельное, китайски особенное развитие заметно у нас и прежде введения образованности европейской..." (ПСС. Т. I. С.103. курсив Киреевского - И. Р.). "Наше просвещение" позднего Киреевского - это уже не "китайски особенное развитие", которое и "просвещением"-то в буквальном ("истинном") смысле слова назвать нельзя. Нет, оно уже принято всерьёз, и носит своё имя вполне заслуженно и гордо. В этом имени нет теперь никакой натянутости и условности. У "нас" тоже есть "просвещение", кое в чем уступающее, правда, тому, которое у европейцев, но в главном даже превосходящее его.

В поздних статьях Киреевский чаще пользуется религиозными определениями для "просвещения". На раннем этапе только однажды в "Девятнадцатом веке" появляется "язычество" и "его просвещение" (ПСС. Т. 1. С. 99). В поздних работах (начиная с "Обозрения современного состояния литературы" и далее в "О характере просвещения Европы...", "О необходимости и возможности новых начал...", "Отрывках") "просвещение" оказывается уже не только "христианским" ("православным") или "языческим", но даже "магометанским".

Когда Киреевский выписывал рядом с "просвещением" его обладателя, то чаще всего это были Европа и Россия, как в названии предпоследней статьи (22). По частоте употребления соперничать с ними может лишь словосочетание "просвещение человечества". Оно возникает на страницах двух статей, отмечающих начало и конец его творческого пути и во- многом противоположных по духу, "Девятнадцатый век" и "О необходимости и возможности новых начал для философии" (23). "Просвещение человечества" мыслится то исторически, то футурологически. И в том и в другом случае — это "просвещение" всех народов, каждый из которых, благодаря эстафетности прогресса, может поучаствовать в его развитии. Исторически "всечеловеческое просвещение" — это что уже успели сделать; в обеих названных статьях оно тождественно "европейскому". Футурологически — это что ещё будет сделано; в обеих названных статьях оно очень осторожно толкуется как "наше". Различил в понимании "нашего" уже описаны выше.

Далее, у позднего Киреевского особый драматизм приобретает социальная неоднородность "просвещения" и "образованности". Разбираемая на примере Польши в "Обозрении современного состояния словесности", она выглядит даже трагично. Описан разрыв народа, когда элита заимствовала своё "просвещение" (или "образованность") из Европы уже готовым и развитым, вместо того, чтобы попытаться развить свое. А масса без помощи своего правящего класса, своих лучших не смогла прирастить своё самобытное достояние. В том, что касается России, Киреевский был оптимистичнее.

Вернемся теперь к временному плану изучаемых понятий. Время богато возможностями. Оно.дает много свободы, которой Киреевский умел по-разному пользоваться в разные эпохи своего творчества и мировоззренческой эволюции. Сначала "просвещение" и "образованность" постоянно движутся. Это показывает их силу и ценность. В поздних работах, наоборот, в них ценится не способность меняться, пусть даже в лучшую сторону, но способность сохраняться попреки враждебному и разрушительному внешнему миру.

Наконец, последнее. По мере того, как Киреевский двигался от "Обозрения" 1829 г. к "Отрывкам", "просвещение" и "образованность" менялись частотой употребления. Слово "просвещение" в "Девятнадцатом веке" использовалось приблизительно настолько же чаще "образованности", насколько реже её — в "Обозрении" 1845 г. В "О характере просвещения Европы..." его доля немного повысилась, но в "О необходимости и нозможности новых начал... " уже непоправимо упала. Эта динамика не только чрезвычайно интересна, но и, на мой взгляд, очень много значит как очень важный симптом, и вот почему.

Несмотря на то, что, как видно из предыдущего изложения, у "просвещения" и "образованности" очень близкая компетенция, они всё-таки различаются по смыслу. Эти различия в каждом конкретном случае их употребления вносит ближайший контекст. Он уточняет смысл каждого слова, активизирует необходимый в данном месте оттенок значения. Наиболее устойчивый, т. е. хоть и не постоянный, но всё же встречающийся чаще других, элемент ближайшего контекста "просвещения" и "образованности" — это локальные определения. В "Обозрении современного состояния литературы" между ними произошло интересное разделение труда: "нашей" чаще оказывается "образованность", а "европейским" — "просвещение". В общем итоге этот результат подтверждаегся. но не с таким впечатляющим, как в "Обозрении" 1845 г., разрывом. Другие статьи ("Девятнадцатый век" и поздние историософские работы) иногда подтверждают его, иногда нет. Для меня здесь важно не наличие или отсутствие тенденции, но самый факт такого раздела функций. Получается, что то. что есть у нас, можно скорее назвать "образованностью", а то. что у европейцев — "просвещением" (24). В этой перспективе обмен частотностью между изучаемыми словами приобретает особое значение, потому что может, вероятно, оказаться внешним проявлением внутреннего, мировоззренческого переворота, который иногда называют переходом Киреевского к славянофильству.

Я полагаю, что переводить "просвещение" и "образованность", как их употреблял Киреевский, на наш современный язык словом "культура" значит определять неизвестное через неизвестное. Что такое культура, мы точно не знаем. Принятый у нас способ фиксировать знание — это определение. В случае с культурой это предприятие заведомо обречено на неудачу (25). Самое ясное и отчетливое, что мы можем сказать, так это то, что культура есть вс?, что сделано человеком, в отличие от того, что возникло без его участия, т. е. природы. Подходят ли под это "просвещение" и "образованность"? Очевидно, нет. Здесь мешает слово "все": у Киреевского человеческая деятельность "просвещением" и "образованностью" не исчерпывается.

Наше интуитивное, не заданное определением, употребление слова "культура" даёт ему огромную компетенцию. Им можно обозначить очень много явлений, что и производит эффект слова, обросшего непомерным числом значений. В результате каждый из нас понимает, что оно значит, и никто не обязан понимать его, как каждый из нас. Какое из значений, какой из способов понимать культуру применим для перевода на наш язык "просвещения" и "образованности"?

Как получаются разные значения слова "культура", понять нетрудно. Словом просто обозначают один элемент культуры, широко понимаемой. Тогда оказывается, например, что культура — это то, что у нас сейчас, в отличие от того, что было у живших раньше нас (культура — это достижения прогресса). Другой ход — это культура как то, что было раньше, а сейчас прошло (культура — это история). Ещё можно думать, что культура — это то, что у нас, а не у соседей или наоборот. "Просвещение" и "образованность" явно соответствуют этим частичным значениям. Наша задача — выяснить, каким образом и в какой степени.

Я полагаю, что здесь важные услуги может оказать место из отнюдь не философской статьи "Нечто о характере поэзии Пушкина". Излагая "Цыган", Киреевский писал: "Мы видим народ кочующий, полудикий, который не знает законов, презирает роскошь и просвещение... Подумаешь, автор хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная законов; где страсти никогда не выходят из границ должного; где все свободно, но ничто не нарушает общей гармонии, и внутреннее совершенство есть следствие не трудной образованности, но счастливой неиспорченности совершенства природного" (ПСС. Т. П. С. 8). Это место — удобный отправной пункт в наших последних поисках. С него виден надежный ориентир. Этот ориентир — допущение, которое, само оставаясь сокровенным в глубине, несет на себе всю зримую на поверхности постройку изучаемых идей. В цитированном месте оно сразу же бросается в глаза и состоит в том, что "просвещение" принадлежит не всем, что вполне возможен "полудикий" народ, которому оно не дано. Иными словами, "просвещение" и "образованность" не обязательны, не врожлены человеку ("трудная образованность"!), а главное, он может жить без них. Только на этом фундаменте можно было выстроить схему "Девятнадцатого века": у русского народа большую часть его истории "просвещения" не было, а йотом появилось ("ввели"— ПСС. Т. J. С. 103). И только на этом фундаменте единственное "просвещение" ранних работ могло смениться множеством поздних, притом, что это множество — вовсе не набор равноценных явлений. Иерархия "просвещение" ("образованность")/их отсутствие сменилась иерархией хороших и плохих "просвещении" и "видов образованности" (Т. I. С. 111).

Вот тут мы уже можем сравнить изучаемые идеи с идеей культуры. В отличие от Киреевского современное сознание склонно не к иерархии, а к равенству. Кто сейчас станет делить народы на культурные и невежественные или хотя бы национальные культуры на плохие и хорошие? Никто. Все, что делает человек — культура, значит, есть культуры разные, моя и чужие, которые мне не дано оценивать. Безоценочность нынешнего понимания культуры — важнейшее отличие её от "просвещения" и "образованности".

Теперь, что касается культуры как наших достижений, так и нашего наследия. Киреевский пережил весьма значительное колебание между этими установками. Сначала самое важное было развить то, что нам оставили предшественники. Потом — не растерять это. Сначала самое главное — это завоевания его собственного девятнадцатого века, потом — ныне утраченные успехи средневековья. Признание важности предшествующего развития в "Девятнадцатом веке" и, начиная с "Ответа", осторожные оговорки о невозможности механического применения того, что было в прошлом. в настоящих условиях уравновешивают предпочтение, оказывавшееся, соответственно, прогрессу и традиции. Далее. От групп носителей "просвещения" и "образованности", разлучённых в пространстве и времени, следует обратиться к объемлющему их человечеству. В этом смысле наша современная "культура" в одиночку выполняет работу, которую у Киреевского "просвещение" и "образованность" проделывали сообща. "Просвещение" ближе тому смыслу "культуры", который предполагает её носителями всех. У "образованности" другие задачи и, соответственно, другие возможности: она по большей части должна означать то, что есть у только некоторых. Все — это, хотя бы в будущем или в идеале, всё человечество. Некоторые — это один какой-нибудь народ, адепты одной религии, социальный класс, наконец, отдельный человек. В том, что касается отдельного человека, "образованность", как отчасти взаимозаменимая с начитанностью, учёностью, эрудицией, еще' и теперь сохраняет свой смысл синонима "культуры".

Наконец, если мы обратимся от каких-то и чьих-то "просвещения" и "образованности" к "просвещению" и "образованности" вообще, то увидим: несмотря на то. что взгляды Киреевского как на "всё европейское", так и на собственное национальное прошлое в корне изменились, отношение к "просвещению" и "образованности" вообще осталось неизменным, т. е. эти понятия для него — абсолютная ценность вне подозрений. Культура .— совсем не такая же ценность. Конечно, к ней относятся по-разному, но враждебное ей умонастроение, пошедшее в Европе от Руссо, а у нас от Толстого, сейчас существует не только в полуфилософской моралистике или литературных идиллиях. Оно оформилось и, если можно так выразиться, кристаллизовалось до такой степени, что может применяться на практике, как, например, в охране окружающей среды или фрейдизме. Культ культуры, характерный для XIX в. вообще и для Киреевского в частности, сейчас совершенно немыслим. Конечно, Киреевский делал некоторые шаги в нашу сторону. И его "просвещение" и "образованность" бывают не только хорошими, но и плохими, но от полного их отрицания, к которому так близки мы, его отделяла целая пропасть.

<< | >>
Источник: РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ. Материалы конференции молодых ученых . ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ: ИСТОРИЯ ИЛИ ФИЛОСОФИЯ? . 2000

Еще по теме "ПРОСВЕЩЕНИЕ" И "ОБРАЗОВАННОСТЬ" У И. В. КИРЕЕВСКОГО:

  1. "ПРОСВЕЩЕНИЕ" И "ОБРАЗОВАННОСТЬ" У И. В. КИРЕЕВСКОГО
  2. ЛИТЕРАТУРА И ПРИМЕЧАНИЯ
Яндекс.Метрика