<<
>>

Конструктивисткое заблуждение утилитаризма

Конструктивистская интерпретация правил поведения известна как «утилитаризм». Однако в более широком смысле этот термин применим и к любому критическому исследованию правил и институтов с точки зрения функции, выполняемой ими в структуре общества.
В таком более широком смысле утилитаристом следует назвать каждого, кто не рассматривает все существующие ценности как не подлежащие сомнению, но готов задаться вопросом об их уместности. Таким образом, утилитаристами могут быть названы Аристотель, Фома Аквинский13 и Давид Юм14, и туда же следует отнести и данное исследование функции правил поведения. Привлекательность утилитаризма для здравомыслящих людей, несомненно, обязана тому факту, что при таком понимании он охватывает любое рациональное исследование уместности существующих правил. Однако с конца XVIII в. «утилитаризм» используется в теории права и теории нравственности в более узком смысле, и мы будем понимать этот термин именно так. Отчасти это особое значение является результатом постепенного изменения значения самого термина «полезность». Первоначально «полезность» была характеристикой средств и свидетельствовала об их пригодности к потенциальному использованию. Называя вещь полезной, подразумевали ее пригодность к использованию в возможных ситуациях, и степень полезности зависела от вероятности возникновения ситуаций, в которых вещь могла пригодиться, а также от важности той потребности, для удовлетворения которой служила эта вещь. Лишь сравнительно недавно термин «полезность», характеризовавший пригодность средств, начали использовать для обозначения предположительно общего свойства различных целей, достижению которых они служили. Поскольку в средствах усматривали некоторое отражение важности целей, полезность стала обозначать такое общество свойство целей, как приносимое ими удовольствие или удовлетворение. До этого существовало ясное понимание, что по большей части наши усилия должны быть направлены на получение средств для непредвиденных конкретных обстоятельств, но желание рационалистов явным образом вывести полезность средств из известных конечных целей привело к тому, что этим целям было приписано измеримое общее свойство, для обозначения которого использовали термины «удовольствие» либо «полезность».
Для наших целей необходимо провести различие между полезностью чего-то для известных конкретных целей и полезностью того же объекта для различного рода нужд, которые могут возникнуть в различного рода окружении или в разного рода подобных ситуациях. В первом случае полезность предмета или умения будет выводиться из важности конкретных предвидимых будущих употреблений и явится отражением важности конкретных целей. Во втором случае полезность будет оцениваться на основе прошлого опыта по его успешности вне зависимости от конкретных известных целей, а как средство, применимое в самых разнообразных ситуациях, возможных в будущем. Действуя в духе строгого утилитаризма, Иеремия Бентам и его школа15 предприняли попытку оценить уместность поведения, вычисляя в явном виде баланс вызываемого им удовольствия и страданий. Утилитаристы долгое время маскировали неадекватность подхода, защищая свою позицию с помощью двух различных и несовместимых утверждений, которые только недавно были четко разделены16, причем ни одно из них само по себе не дает адекватного обоснования установления нравственных принципов или положений права. Первая из этих двух позиций, между которыми постоянно дрейфовали утилитаристы, неспособна логически обосновать существование правил и, соответственно, явлений, которые мы обычно именуем нравами и законом, а вторая вынужденно предполагает существование правил, не объясняемых логикой утилитаризма, и, в силу этого, вынуждена отказаться от тезиса, гласящего, что вся система нравственных правил может быть выведена из известной полезности. Идея Бентама об исчислении удовольствий и страданий, посредством которого должно быть установлено наибольшее счастье наибольшего числа людей, предполагает, что все конкретные индивидуальные результаты любого отдельного действия могут быть известны действующему лицу. Доведенная до конечных логических следствий, эта идея приводит к частному утилитаризму, или утилитаризму действия, свободному от всяких правил и оценивающему каждое отдельное действие в соответствии с полезностью приносимых им известных результатов.
Бентам, следует признать, защитил себя от такого истолкования постоянным обращением к утверждениям, что каждое действие (теперь понимаемое как любое действие определенного рода) должно в тенденции производить в целом наибольшее чистое удовольствие. Но по крайней мере некоторые из его последователей ясно поняли, что, по логике этого аргумента, каждое отдельное действие должно совершаться в свете полного знания всех его последст - вий. Поэтому-то Генри Сиджвик утверждал, что «мы должны в каждом случае сопоставлять все удовольствия и страдания, которые могут быть предвидены как вероятные результаты различных альтернатив поведения, и принимать ту альтернативу, которая обещает привести к наибольшему счастью целого»17; а Г. Е. Мур говорил, что «долг каждой личности всегда состоит в выборе из всех доступных ей в каждом данном случае действий именно того действия, все последствия которого обладают наибольшей внутренней ценностью»18. Наиболее ясное альтернативное истолкование, обычно именуемое общим утилитаризмом, или утилитаризмом правила, дал Уильям Пейли, провозгласив, что род действий можно считать морально оправданным при условии его «целесообразности в целом, в долговременной перспективе, во всех его побочных и отдаленных результатах, так же как в прямых и непосредственных; поскольку очевидно, что при вычислении последствий нет никакой разницы, каким образом или через какое время они воспо- 19 следуют»19. Недавнее подробное обсуждение относительных достоинств утилитаризма частного, т.е. утилитаризма действия, и общего утилитаризма, т.е. утилитаризма правила, ясно показало, что только первый может претендовать на последовательность, обосновывая одобрение или порицание действий исключительно их предвидимыми последствиями, или «полезностью», для чего он вынужден исходить из предположения о всеведении, которое в реальной жизни невозможно, — а будь оно возможно, существование тех совокупностей правил, которые мы именуем нравст - венностью и правом, стало бы не только излишним, но непостижимым и несовместимым с этим предположением.
Но, с другой стороны, ни одна система общего утилитаризма, или утилитаризма правила, не может считать все правила полностью опреде - лимыми полезностями, известными действующему лицу, потому что результаты следования любому правилу зависят не только от того, всегда ли ему следуют, но от следования действующих лиц другим правилам, а также от всех правил, которым следуют все члены общества. Таким образом, чтобы оценить полезность любого правила, необходимо всегда предполагать и принимать за данность соблюдение каких-то других правил, которые не определяются какой-либо известной полезностью, и что среди факторов, определяющих полезность любого правила, всегда присутствуют другие правила, следование которым не может быть оправдано их полезностью. Таким образом, последовательно проводимый утилитаризм правила не может дать адекватного обоснования всей системы правил и должен всегда включать, помимо известной полезности отдельных правил, и другие определяющие факторы. Проблема всего утилитаристского подхода в том, что, будучи теорией, пытающейся объяснить явление, состоящее из совокупности правил, он совершенно исключает фактор, делающий правила необходимыми, а именно — наше неведение. Меня всегда изумляло, как эти серьезные и разумные люди, каковыми, несомненно, были утилитаристы, могли пройти мимо ключевого факта — нашего неведения относительно большинства конкретных фактов и выдвинули теорию, предполагающую знание конкретных последствий наших действий, когда само явление, которое они взялись объяснить, — система правил поведения, — существует в силу невозможности такого знания. Можно предположить, что они так и не поняли значения правил как инструмента приспособления к этому неизбежному неведению относительно большинства конкретных обстоятельств, определяющих результаты наших действий и, в силу этого, проглядели разумное объяснение феномена действия, подчиненного правилам20. Человек развил правила поведения не потому, что ему известны все последствия отдельного действия, а потому, что они ему неизвестны. И самой характерной чертой нравственности и права, насколько нам известно, является то, что они состоят из правил, которым необходимо следовать независимо от известных последствий отдельного действия. Нам безразличен вопрос о поведении тех, кто обладает всеведением и способен предвидеть все последствия своих действий. На самом деле, если бы люди знали все, они бы не нуждались в правилах — и строгий утилитаризм действия, безусловно, должен вести к отрицанию всяких правил. Подобно всем инструментам общего назначения, правила полезны в силу того, что они приспособлены к решению повторяю щихся проблемных ситуаций, а потому помогают членам общества, в котором они преобладают, успешнее решать свои задачи. Подобно ножу или молотку, они получили свою форму не ради конкретных выгод, а потому что именно в этой, а не в другой форме они доказали свою полезность в огромном многообразии ситуаций. Они не сконструированы ради предвидимых особых потребностей, а были отобраны в процессе эволюции. знание, которое сформировало эти правила, не есть знание специфических будущих результатов, но знание о повторяемости определенных проблемных ситуаций или задач, о промежуточных результатах, которые должны регулярно реализовываться ради великого множества конечных целей; и значительная часть этого знания существует не как осведомленность о бесчисленном перечне ситуаций, к которым следует быть готовым, или о значимости определенного рода проблем, которые должны быть решены, или о вероятности их возникновения, а как готовность действовать определенным образом в ситуациях определенного рода. Большая часть правил поведения, таким образом, не получена интеллектуальным путем из знания фактов окружения, а состоит единственно из приспособления человека к этим фактам, т.е. неосознанного «знания» о них, не представленного в концептуальной мысли, а проявляющегося в правилах, которым мы следуем в наших действиях. Ни группам, которые первыми начали следовать этим правилам, ни тем, кто им подражает, нет нужды знать, почему их поведение оказалось более успешным, чем у других, или почему оно помогло группе сохраниться. Следует подчеркнуть, что наша оценка значимости соблюдения отдельных правил не просто отражает значимость отдельных целей, достижению которых они могут способствовать; оценка значимости правила представляет собой, скорее, суммарный результат двух различных факторов, важность которых редко удается определить по отдельности: важность отдельных последствий и частота их проявления. В биологической эволюции для сохранения видов неподготовленность к определенным смертельным, но редким воздействиям может иметь меньшее значение, чем навык избегать часто возникающих происшествий, приводящих к незначительному ущербу отдельным особям. Точно так же правила поведения, возникшие в процессе социальной эволюции, зачастую бывают пригодны для предотвращения частых причин незначительных нарушений социального порядка, но бесполезны в случаях его полного разрушения. Таким образом единственная «полезность», о которой можно сказать, что она определила правила поведения, вовсе не та, что известна действующим лицам или кому бы то ни было, но лишь наделенная самостоятельным бытием «полезность» общества в целом. Поэтому последовательный утилитарист зачастую склоняется к антропоморфическому истолкованию плодов эволюции как продуктов замысла, а авторство этих правил приписывается персонифицированному обществу. Правда, в этом редко признаются с наивностью автора, заявившего недавно, что для утилитариста общество должно представляться «своего рода единой грандиозной личностью»21, но подобный антропоморфизм характерен для всех конструктивистских концепций, частной разновидностью которых является утилитаризм. Это фундаментальное заблуждение утилитаризма чрезвычайно энергично выразил Хастингс Рэшделл, заявивший, что «все моральные суждения есть в конечном итоге суждения о ценности целей»22. Как раз этим они и не являются: если бы основой моральных суждений являлось согласие относительно конкретных целей, правила нравственного поведения, как мы их знаем, стали бы не нужны23. Сущность всех правил поведения в том, что они указывают на виды действий не в плане их, главным образом, неизвестных последствий в конкретных случаях, а в смысле их вероятных последствий, которых индивидуумы могут и не предвидеть. Отдельные правила стали восприниматься как важные не в силу тех последствий наших действий, которые мы умышленно вызываем, а благодаря влиянию нашей деятельности по непрерывному поддержанию порядка действий. Правила подобны следующей ступени порядка, которому служат, и лишь косвенно способствуют удовлетворению отдельных потребностей, помогая избегать определенных видов конфликтов, которые, как свидетельствует опыт, непременно возникают в ходе обычной погони за множеством разнообразных целей. Эти правила служат не обеспечению успеха некого плана действий, а согласованию множества разных планов действий. Именно истолкование правил поведения как части плана действий «общества», направленного на достижение единого набора целей, делает все утилитаристские теории антропоморфными. Для в достижения своей цели, утилитаризму следовало бы обратиться к редукционизму и свести все правила к обдуманному выбору средств, требующихся для достижения известных целей. Шансы на успех были бы такими же, как при попытке объяснить особенности языка, проследив результаты последовательных коммуникационных усилий на протяжении нескольких тысяч поколений. Правила поведения, как и правила языка, являются результатом не непосредственного приспособления к отдельным известным фактам, а кумулятивного процесса, главным фактором которого в любой данный момент является существование реального порядка, определяемого уже сложившимися правилами. Новые правила всегда возникают в рамках такого порядка, функционирующего более или менее адекватно; и на каждом этапе целесообразность каждого отдельного правила может быть оценена только по его роли в действующей системе. В этом смысле у правила нет цели, а есть только функция в рамках действующей системы — функция, не выводимая из известных особых влияний на отдельные нужды, но открываемая пониманием структуры в целом. Однако в действительности еще никому не удалось преуспеть в столь полном понимании или воссоздании совершенно новой системы правил морали или положений права, исходя из знания нужд и последствий применения известных средств24. Подобно большинству инструментов, правила являются не частью плана действий, но, скорее, принадлежностью на случай определенных непредвиденных обстоятельств. На самом деле, наши действия по преимуществу направляет не знание о конкрет - ных конечных потребностях, которые эти действия должны удовлетворять, а желание накопить запас инструментов и знаний или добиться положения, т.е. накопить «капитал» в самом широком смысле слова, — капитал, который, по нашему мнению, окажется полезным в мире, в котором мы живем. И чем мы становимся разумнее, тем весомее роль такого рода деятельности. Мы приспосабливаемся все больше и больше, но это не приспособление к конкретным обстоятельствам, а стремление повысить приспособ - ляемость к ожидаемым обстоятельствам. Наше внимание приковано, главным образом, к средствам, а не к конечным целям. Мы можем, конечно, стремиться к «наибольшему счастью для наибольшего числа людей», если не будем морочить себе голову идеей, что с помощью неких вычислений можно определить сумму этого счастья или что эта сумма существует для любого данного момента. Правила и порядок, которому они служат, могут всего лишь увеличить возможности неизвестных людей. Если мы сделаем все возможное для того, чтобы повысить шансы любого случайного незнакомца, мы достигнем всего, что в наших силах, но никоим образом не из-за идеи о сумме полезности созданных нами удовольствий.
<< | >>
Источник: Хайек Фридрих Август фон. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Фридрих Август фон Хайек ; пер. с англ. Б. Пинскера и А. Кустарева под ред. А. Куряева. — М.: ИРИСЭН. 644 с. (Серия «Политическая наука»). 2006

Еще по теме Конструктивисткое заблуждение утилитаризма:

  1. Конструктивисткое заблуждение утилитаризма
- Регулирование и развитие инновационной деятельности - Антикризисное управление - Аудит - Банковское дело - Бизнес-курс MBA - Биржевая торговля - Бухгалтерский и финансовый учет - Бухучет в отраслях экономики - Бюджетная система - Государственное регулирование экономики - Государственные и муниципальные финансы - Инновации - Институциональная экономика - Информационные системы в экономике - Исследования в экономике - История экономики - Коммерческая деятельность предприятия - Лизинг - Логистика - Макроэкономика - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги - Оценка и оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Прогнозирование социально-экономических процессов - Региональная экономика - Сетевая экономика - Статистика - Страхование - Транспортное право - Управление затратами - Управление финасами - Финансовый анализ - Финансовый менеджмент - Финансы и кредит - Экономика в отрасли - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая теория - Экономический анализ -
Яндекс.Метрика