<<
>>

« Чистая теория права»

Центральное утверждение правового позитивизма ясно предполагает требование, чтобы законодатель, инструктирующий суды, не только указывал им, как они должны обнаруживать закон, но еще и создавал бы содержание этого закона и при этом имел бы полную свободу действий.
В своей наиболее развитой форме, каковой является «чистая теория права» Ганса Кельзена, этому результату правдоподобие придается с помощью настойчивого и вводящего в заблуждение использования слов в необычном особом смысле, который явно стал настолько привычен приверженцам этой школы, что они в него даже не вникают. В первом и самом важном случае, в связке между «законом» и «правилом», Кельзен заменяет «правило» на «норму», а затем, совершая насилие над языком76, использует последний термин для включения того, что он называет «индивидуальной нормой», т.е. всех формулировок, выражающих требование и долженствование. Во втором случае он использует термин «порядок» не относительно фактического положения вещей, а относительно «норм», предписывающих конкретное упорядочивание77, таким образом закрывая для себя возможность понимания того, что в определенных обстоятельствах механизм формирования порядка запускается некоторыми и только некоторыми правилами поведения, и по этой именно причине их следует отличать от других правил78. В-третьих, термин «существование» применительно к нормам используется как синоним «юридической силы» [validity], а последняя определяется как логическое следствие некоего акта воли высшей власти или «базовой нормы»79. И, наконец, в-четвертых, он использует термины «создание», «установление» или «утверждение» (erzeugen или setzen) так, что они охватывают все, что «создано действиями людей»80, и что не только результаты замысла, но и плоды стихийного роста, такие как язык, нравы или этикет, должны рассматриваться как «установленные, т.е. как позитивные нормы»81. Последние два словоупотребления совместно порождают двойную неопределенность.
Утверждение, что норма возникла определенным образом, может означать не только то, что либо содержание нормы сформировалось определенным образом, либо что определенным образом была придана действенность существующей норме, но также и то, что либо это содержание было намеренно сочинено в ходе целенаправленного процесса, либо что оно является «результатом действий человека, но не его замысла» (т.е. оно «естественно» в одном из использовавшихся в прошлом смыслов этого слова). Исследование странного притязания на то, что «чистая теория права» является «нормативной наукой», а также смысла этого термина, выходит за пределы этой книги82. Нет сомнений, что «чистая теория права» не является эмпирической наукой и может претендовать на звание науки лишь в том смысле, в каком являются науками логика и математика. На деле она просто развивает выводы из собственного определения «закона», и в результате получается, что «существование» нормы — это то же, что ее «юридическая сила», а эта последняя определяется логической выводимостью из гипотетической «базовой нормы»: хотя фактический элемент «эффективности» всей системы норм, которой он принадлежит, здесь также присутствует неким образом, не получившим удовлетворительного объяснения. Такое определение концепции закона объявлено единственно возможным и значимым, и, представляя «познанием» то, что является простым выводом из принятых определений, «чистая теория» притязает на право отвергать (или объявлять бессмысленными) формулировки, в которых термин «закон» используется в другом, более узком смысле. Это в особенности относится к важному утверждению о невозможности проведения различий между правовой системой с верховенством права (или с правлением на основе права либо Re- chtsstaat), и такой, в которой этого нет, так что в итоге примером верховенства закона83 оказывается любой правовой порядок, даже тот, где полномочия власти никак не ограничены. Делаемые из определений выводы не могут сообщить ничего о конкретных объектах, наблюдаемых в мире фактов.
Утверждение, что термин «закон» следует использовать только в этом особенном смысле и что проведение дополнительных различий между разны - ми видами права не имеет значения для «науки» о праве, сделано с определенной целью, — чтобы дискредитировать известную концепцию, которая издавна направляла законодательную деятельность и решения судов, влиянию которой мы обязаны ростом стихийного порядка свободного общества. Согласно этой концепции, насилие возможно только ради проведения в жизнь универсальных правил справедливого поведения, равно применимых ко всем гражданам. А правовой позитивизм стремится сделать применение насилия ради решения отдельных задач или обеспечения любых узкогрупповых интересов столь же законным, как и его использование для сохранения основ стихийного порядка. Насколько мало правовой позитивизм помогает нам на деле выяснить, что такое закон, особенно ясно там, где это всего важнее, т.е. в случае судьи, которому нужно выяснить, какое правило следует применить в некоем отдельном случае. Когда судья не получает от законодателя конкретных предписаний о том, что делать (а зачастую он слышит лишь то, что должен быть справедливым!), тот факт, что авторитет законодателя придает его решению «силу закона», не помогает ему понять, какой закон он должен проводить в жизнь. Судья связан не тем, что законодатель придал юридическую силу определенным правилам, а внутренними требованиями системы, которая никем не создавалась как целое, отдельные части которой еще не сформулированы, и которая при всем стремлении к последовательности никогда не бывает таковой в полной мере. Несомненно, существует — независимо от воли и даже знания законодателя — система правил, которым в целом следуют и к которым законодатель зачастую отсылает судью. Наша полемика допускает утверждение, что судья может быть связан законом, конкретного содержания которого не определяли ни законодатель, ни он сам, который потому существует независимо от них обоих, и который судья может обнаружить или нет, поскольку этот закон существует только неявным образом в целостной системе правил и в ее отношении к фактическому порядку действий.
Понятно также, что судья может принять неверное решение, которое хоть и будет юридически действительным (обретет «силу закона»), но по существу будет противоречить закону. Очевидно, что если судебное решение обрело «силу закона», но при этом «противоречит закону», термин «закон» используется в двух несходных смыслах, которые следует различать, но которые путают, когда установленная судьей «индивидуальная норма» трактуется как равноправная с нарушенным им правилом. Судья может получить ответ на вопрос о юридической силе определенного правила не с помощью логического вывода из предоставленной ему власти издать приказ о принуждении к выполнению правила, но лишь по соотнесению со смыслом системы правил, существующих независимо от воли его или законодателя. Постоянное использование Кельзеном и его последователями термина «создание» для обозначения процесса придания юридической силы правилам и распоряжениям и даже всей системе правил, существующей в обычном значении этого слова (т.е. они известны, применяются и могли существовать издавна и независимо от законодателя (будучи даже неизвестными ему)), постоянно приводит их к утверждениям, никак не следующим из избранных ими предпосылок. Система правил, юридическую силу которым придает решение законодателя, может по своему содержанию не быть продуктом его замысла, а существует независимо от его воли. Законодатель не помышляет, да и не считает себя способным заместить существующую систему признанных правил совершенно новой, но принимает некоторые из устоявшихся правил без малейшего сомнения, и это приводит к важным выводам: во многих случаях, когда законодатель хочет переформулировать закон, он не сможет действовать по своему желанию, потому что будет связан требованиями данной ему части системы. Или, иными словами: весь комплекс правил, фактически соблюдающихся в данном обществе, будет определять, какое именно правило целесообразно или необходимо провести в жизнь. Две эти совокупности правил могут отчасти совпадать, однако первая совокупность может включать правила, к соблюдению которых не нужно никого принуждать, потому что их и так соблюдают, а вторая будет содержать ряд правил, которых люди не соблюдают добровольно, но соблюдение которых равно необходимо, из чего следует, что те, кто соблюдает правила первого ряда, будут заинтересованы в соблюдении правил второго ряда. Разумеется, пока законодатель не придаст этим правилам юридическую силу, они, по определению позитивистов, не будут являться «нормами» или законами и не будут «существовать» в качестве правовых норм. С помощью этого трюка доказывается, что они «созданы» произвольным решением законодателя. Но утверждение, которое излишне доверчивый читатель склонен отнести к содержанию правил, по отношению к которым оно просто неверно, было обращено в тавтологию, которую невозможно опровергнуть в рамках принятого определения. Тем не менее оно используется в поддержку утверждений наподобие того, что положения позитивного права «имеют источником произвольные решения властей»84, или что «нормы, предписывающие поведение людей, могут проистекать только из воли человека, но не из его ра- 85 зума» , или что « позитивное право означает закон, созданный решениями, принимаемыми во времени и в пространстве»86. Постоянное использование таких выражений образует sugges- tio falsi1, жертвой которого часто становятся те, кто их использует: они начинают верить, что содержание законов всегда определяет и должна определять ничем не стесненная воля людей. Однако ответ на основной вопрос о том, какое правило следует применить в конкретном случае, зачастую не может быть получен ни с помощью логического вывода из некоего выражения воли, ни с помощью волевого решения, а лишь путем умозаключения, которое показывает, какое правило должно быть применено так, чтобы оно могло стать универсальным, без противоречия другим признанным правилам. Короче говоря, исходное утверждение, что совокупность законов, имеющих юридическую силу, представляет собой право, установленное властью [set law], обосновывается тем, что «установленный властью» [set] определяют как «имеющий юридическую силу», а «имеющий юридическую силу» — как «проводимый в жизнь властью». Несомненно, вовсе не это подразумевали, утверждая, что все законы, имеющие юридическую силу, должны быть «установлены» [posit]; и такое определение закона не освобождает судью от необходимости решать, что представляет собой закон — для ответа на этот вопрос может даже потребоваться обращение к «естественному праву», к которому его отсылает законодатель и которое состоит из правил, существующих (в общепринятом смысле этого слова) независимо от воли законодателя. Существование признанной процедуры определения того, что следует считать справедливым, не исключает, что получаемые в результате этой процедуры выводы окажутся зависимыми от преобладающей концепции справедливости — даже если такому обращению к общим принципам справедливости препятствует устоявшееся существование особого ответа на большинство возможных вопросов. Настойчивое требование всегда использовать и понимать слово «закон» в смысле, данном ему правовыми позитивистами, и, в особенности, заявление о том, что разница между функциями двух видов правил, утверждаемых законодателем, не имеет значения для юриспруденции, имеют совершенно определенную цель. Она заключается в том, чтобы устранить все ограничения власти законодателя, которые могут исходить из предположения, что он полномочен создавать закон только в том смысле, который существенно ограничивает содержание того, что он может превратить в закон. Иными словами, это предположение направлено против доктрины, с наибольшей ясностью изложенной Джоном Локком, согласно которой «законодательная власть — это власть действовать особенным образом... обладающие этой властью должны принимать только общие правила»87. В этом отношении правовой позитивизм является просто идео - логией социализма — если можно использовать имя наиболее влиятельной и уважаемой формы конструктивизма для обозначения всех его разнообразных форм — и всемогущества законодательной власти. Эта идеология рождена желанием достичь полного контроля над социальным порядком и верой в то, что в нашей власти осознанно определить — любым угодным нам способом — все аспекты этого социального порядка. В случае чистой теории права этот идеологический характер делается особенно заметным в той горячности, с которой ее сторонники пытаются представить в качестве безосновательных и идеологически заданных некоторые важные выводы относительно значения закона. Непрерывно применяемый с античных времен, пусть и не всегда последовательно, закон в особом смысле этого слова такие мыслители нового времени, как Гроций, Локк, Юм, Бентам и Эмиль Бруннер считали неотделимым от частной собственности и, в то же время, непременным условием личной свободы. Такое понимание обосновано в случае общих правил справедливого поведения, необходимых для формирования стихийного порядка, но оно не имеет отношения к частным распоряжениям, необходимым для управления организацией. С другой стороны, для тех, кто делает власть законодателя необходимо неограниченной, личная свобода оказывается «камнем преткновения»88, и свобода начинает означать исключительно коллективную свободу сообщества, т.е. демократию89. Таким образом, правовой позитивизм превратился также в главную идеологическую поддержку неограниченной демократии. Но если воля большинства становится неограниченной, то лишь частные цели этого самого большинства будут определять, что такое закон. «Следовательно, — делает вывод Кельзен, — с точки зрения рационального познания, есть только интересы людей и, следовательно, конфликты интересов. Решение может заключаться в том, чтобы либо удовлетворить один интерес за счет другого, либо найти компромисс между конфликтующими интересами. И невоз - 90 можно доказать, что какое-то из этих решений справедливо»90. Эта демонстрация того, что положительного критерия справедливости не существует, используется в доказательство невозможности какого бы то ни было объективного критерия справедливости, с помощью которого можно было бы установить, имеет положение закона юридическую силу или нет91. Возможность существования отрицательного критерия, позволяющего устранять некоторые нормы как несправедливые, даже не рассматривается. Исторически, однако, именно стремление к справедливости создало систему общих правил, которые, в свою очередь, стали основанием и хранителями развивающегося стихийного порядка. Чтобы прийти к такому порядку, идеалу справедливости нет нужды определять содержание правил так, чтобы их можно было считать справедливыми (или хотя бы не несправедливыми). Достаточно иметь отрицательный критерий, который позволял бы постепенно избавляться от правил, несправедливость которых доказана тем, что они не могут быть сделаны универсальными в рамках системы других правил, юридическая сила которых не вызывает сомнений. Поэтому можно представить себе, что хотя бы несколько различных систем правил справедливого поведения могут отвечать этому критерию. Существование разных идей справедливости не исключает отрицательного критерия несправедливости как объективного, которому отвечают несколько (но не все) разных систем правил. Стремление к идеалу справедливости (как и к идеалу истины) не предполагает того, что нам известно, в чем заключается справедливость (или истина); достаточно знать, что именно мы считаем несправедливым (или неистинным) . Отсутствие несправедливости — необходимая, но не достаточная характеристика пригодности правил. При нынешнем состоянии познаний об определенных физических средах остается открытым вопрос о том, вызовет ли, как мы предполагаем, длительное применение этого отрицательного критерия процесс конвергентной эволюции, итогом которой станет единственная отвечающая этому критерию система. Приведенная здесь характеристика кельзеновской чистой теории права как идеологии — вовсе не упрек, хотя ее защитники неизбежно воспримут это именно так. Если любой социальный порядок опирается на идеологию, то и любой критерий совместимости положений права с этим порядком также должен быть идеологией. Нам важно показать, что это относится и к чистой теории права только по той причине, что ее автор гордится тем, что сумел «разоблачить» все остальные теории права как множе- 92 ство идеологий92 и выдвинул единственную теорию, идеологией не являющуюся. Эта Ideologiekritik11 даже рассматривается некоторыми из его учеников как одно из главных достижений Кельзена93. Но поскольку любой культурный порядок может опираться только на идеологию, Кельзен преуспел лишь в замене одной идеологии другой, постулирующей, что все порядки, поддерживаемые силой, являются порядками одного вида и должны быть признаваемы (и уважаемы) как правовой порядок, хотя прежде этот термин использовался для обозначения только особого вида порядка, ценимого за то, что он обеспечивал свободу личности. Хотя в системе мысли Кельзена это утверждение тавтологически истинно, он не имеет права утверждать, как он это постоянно делает, что другие формулировки, в которых, насколько ему известно94, термин «закон» используется в ином смысле, неверны. Чтобы выяснить, что должен означать термин «закон», нам следовало бы узнать, как понимали слово те, кто его использовал, формируя наш социальный порядок, а не навешивать на него смысл, покрывающий все возможные употребления. Эти люди, в отличие от Кельзена, определенно не понимали под законом любые использующие силу «социальные методы», а применяли это понятие, чтобы, назвав законом особый «социальный метод», особый вид ограничений на использование силы, попытаться отделить его от других. Использование общих правил, подкрепляемых силой, для того, чтобы запустить процесс формирования самоподдерживающегося порядка, и управление организацией с помощью приказов для решения особых задач, — это вовсе не одни и те же «социальные методы». И, если в результате случайностей исторического развития термин «закон» приходится теперь относить к обоим столь несхожим методам, аналитик никоим образом не должен настаивать на том, чтобы соединять в одном определении столь разные смыслы и тем самым вносить вклад в усиление путаницы. Человек ненамеренно вызвал к жизни самоподдерживающий- ся порядок социального космоса и сделал это благодаря тому, что стремился к идеалу, названному им справедливостью, который не выделял в качестве справедливых какие-то конкретные деяния, а просто требовал находить правила, которые можно было бы последовательно применять ко всем, и постоянно пересматривать систему традиционных правил ради устранения всех конфликтов между правилами, возникающими в результате придания им характера всеобщности. Это означает, что только путем обращения к этому идеалу справедливости такая система может быть понята, истолкована, улучшена, и что даже ее содержание может быть уточнено. Именно этот идеал имели в виду люди, когда противопоставили правовой порядок деспотизму, и именно этому идеалу обязаны были следовать их судьи. Не только убежденные противники позитивизма, такие как Эмиль Бруннер95, но даже такие стойкие позитивисты, как Густав Радбрух96, признали, что именно распространенность позитивизма сделала защитников закона беззащитными перед новым подъемом деспотизма. После того, как их убедили принять определение закона, по которому любое государство является правовым государством, у них не осталось иного выбора, как действовать исходя из той точки зрения, которую Кельзен ретроспективно сформулировал так: «С точки зрения юриспруденции, право (Recht) в условиях правления нацистов было правом (Recht). Можно сожалеть об этом, но мы не можем отрицать, что это был закон»97. Да, именно так это и рассматривалось, потому что господствующий позитивистский взгляд определяет закон именно таким образом. Следует признать, что в этом отношении коммунисты были откровеннее социалистов вроде Кельзена, которые, настаивая на правильности единственно их особого определения закона, под шумок выдавали за факт то, что было лишь следствием их определения закона, и этим пытались опровергнуть логику своих противников, исходивших из другого определения. Первые теоретики коммунистического права, по крайней мере, открыто признавали, что коммунисты стремятся к «победе социализма над правом» и «постепенному отмиранию закона как такового», потому что в «в социалистическом обществе... весь закон преобразован в управление, все фиксированные правила — в проницательный и благо- 98 разумный учет полезности»98. Хоть мы и не можем рассмотреть здесь весь комплекс проблем касательно соотношения права и нравственности, ставших недавно предметом обширной дискуссии99, но некоторые моменты рассмотреть необходимо, и прежде всего связь этого вопроса с правовым позитивизмом. Дело в том, что в результате работы профессора Г. Л. А. Харта, которая представляется мне во многих отношениях самой эффективной критикой правового позитивизма, сегодня с этим термином часто связывают «простое утверждение, что ни в каком смысле не является истиной, что законы повторяют или удовлетворяют определенным требованиям нравственности», а самого профессора Харта теперь относят к позитивистам за то, что он придерживается этой позиции100. Отвергнув утверждения позитивизма, рассмотренные в предыдущем разделе, я не вижу причин отвергать процитированное выше утверждение профессора Харта при надлежащем понимании каждого термина. Нет сомнений, что одни положения права не имеют отношения к правилам нравственности, а другие могут считаться совершенно правомерными, даже если противоречат признанным правилам нравственности. Утверждение Харта не исключает того, что в некоторых случаях судья может обращаться к существующим правилам нравственности, чтобы выяснить, что является законом, — например, когда признанные положения права либо прямо ссылаются на такие моральные понятия, как «добросовестность» и т.п., либо неявно предполагают соблюдение определенных правил поведения, которые в прошлом не были объектом принуждения, но теперь должны соблюдаться всеми, чтобы уже сформулированные положения права могли обеспечить порядок, которому они служат. Право всех стран пестрит такими ссылками на господствующие моральные убеждения, и судья может удовлетворить их только на основе своего знания этих нравственных убеждений. Но являются ли прочно укоренившиеся и широко распространенные моральные убеждения достаточным основанием для проведения их в жизнь с помощью силы — совершенно другой вопрос. Ответ, как представляется, в том, что в рамках стихийного порядка использование принуждения может быть оправдано только необходимостью защитить частные владения от вторжения, но сила не должна вторгаться в эту частную сферу, когда нет необходимости кого-либо защищать. Закон служит социальному порядку, а это значит, что отношения между людьми и действия, не затрагивающие никого из посторонних, не должны регулироваться законом, как бы сильно их не регулировали обычаи и нравственность. Важность свободы индивидуума на его защищенной территории и повсюду, где его действия не мешают другим достигать своих целей, опирается, главным образом, на тот факт, что развитие обычаев и нравственности есть эмпирический процесс, каковым не может быть проведение в жизнь единообразных положений права, — процесс, в котором взаимоисключающие правила конкурируют, и более эффективные обеспечивают успех группам, которые им следуют, и могут, в конечном итоге, послужить образцом для соответствующего законодательства. Это не значит, что частное поведение индивидуумов, особенно в том, что касается размножения, не может быть чрезвычайно важным для будущего групп, к которым они принадлежат. Но нельзя быть уверенным в том, что принадлежность к сообществу оправдывает законное влияние на перспективы размножения других членов того же со - общества, потому что вполне может быть, что этот вопрос лучше регулируется разницей в плодовитости групп, являющейся следствием свободы . Не лишен важности и вопрос о том, в какой мере господствующие моральные стандарты ограничивают не только возможности законодателя, но даже то, в какой степени можно и должно применять признанные принципы права. Это особенно важно в связи с фундаментально важным идеалом Открытого общества — одни и те же правила должны равным образом применяться ко всем лю - дям. Что касается меня, то я надеюсь, что мы будем и впредь приближаться к этому идеалу, потому что он представляется мне необходимым условием универсального мирового порядка. Но меня тревожат опасения, что чрезмерная поспешность в этом направлении может только замедлить успех в его достижении. Стремление приблизиться к идеалу в большей степени, чем это пока что позволяют общие настроения, может породить реакцию, которая на существенный срок сделает невозможным сохранение даже того, что уже достигнуто. Предвкушая в будущем реализацию предельного идеала, когда национальные границы перестанут быть препятствием для свободного передвижения людей, я тем не менее уверен, что в обозримом будущем любая попытка достичь этого приведет к оживлению сильных националистических настроений и откату от уже достигнутых позиций. Современный человек может, в принципе, всецело одобрять идеал всеобщего равенства перед законом, но на практике он ограничивает его применение только теми, кого он рассматривает как себе подобных, и очень медленно учится расширять круг тех, кого принимает как равных. Законодательство мало чем может помочь в ускорении этого процесса, но зато может обратить его вспять, если пробудятся уже гаснущие настроения. Но главный вывод, который следует еще раз подчеркнуть, заключается в том, что разница между положениями закона и правилами нравственности не есть разница между правилами, возникшими стихийно, и теми, что были созданы преднамеренно, потому, прежде всего, что большинство положений закона тоже не создавалось осознанно. Скорее, это разница между правилами, которые должны проводиться в жизнь с помощью принятых процедур принуждения, и теми, которые не требуют принуждения, а это различие утратит всякое значение, если все признанные правилами поведения, включая те, которые сообщество рассматривает как требования морали, начнут проводить в жизнь с помощью силы. Но отбор правил, которые должны поддерживаться мерами принуждения, а потому рассматриваются как закон, определяется не только особым выделением ряда отдельных правил как обеспеченных правовой санкцией, но часто является следствием взаимозависимости между группами правил, когда без соблюдения каждой из них невозможно достичь того, чему служат правила, уже обеспеченные правовой санкцией, а именно: сохранения существующего всеобъемлющего порядка действий. Если такие правила поддерживаются силой принуждения потому, что они служат порядку, от существования которого зависит каждый, это не оправдывает принуждения для проведения в жизнь других признанных правил, которые не оказывают сопоставимого влияния на существование межличностного порядка действий. Иными словами, может существовать совокупность правил, регулярное соблюдение которых порождает фактический порядок действий и некоторые из них в результате решения законодателя уже имеют юридическую силу, а другие лишь фактически соблюдаются или только подразумеваются уже имеющими юридическую силу в том смысле, что последние смогут достичь своей цели, лишь если будут соблюдаться первые. Придание определенным правилам юридической силы должно, следовательно, уполномочивать судью на то, чтобы трактовать как имеющими юридическую силу и те правила, которые ими подразумеваются, хотя никогда прежде ни законодатель, ни решение суда не выделяли их как таковые.
<< | >>
Источник: Хайек Фридрих Август фон. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Фридрих Август фон Хайек ; пер. с англ. Б. Пинскера и А. Кустарева под ред. А. Куряева. — М.: ИРИСЭН. 644 с. (Серия «Политическая наука»). 2006

Еще по теме « Чистая теория права»:

  1. § 2. Теоретические предпосылки определения традиционности и нетрадиционности источников права
  2. § 1. НАУКА ФИНАНСОВОГО ПРАВА
  3. Финансовое право в системе российского права
  4. СИСТЕМА ФИНАНСОВОГО ПРАВА
  5. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИЗУЧЕНИЯ ГОРНОГО ПРАВА
  6. Лекция 3. Возникновение и развитие теории государства и права в России
  7. Лекция 1. Основные подходы к пониманию права
  8. Институциональные основы малого бизнеса Содержание, особенности использования и пределы применимости институциональной теории к малому бизнесу
  9. МОНОПОЛИСТИЧЕСКАЯ КОНКУРЕНЦИЯ И ТЕОРИЯ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ, ИСХОДЯЩАЯ ИЗ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТИ ФАКТОРОВ[130]
  10. « Чистая теория права»
  11. «Естественное право»
  12. Проблематика «могущества» государств во французской теории международных отношений
  13. Лекция 20 Теория ценности и распределения: аналитическая часть (III)
  14. Лекция 30 Теория капитала: Бём-Баверк и Фишер
  15. Теории международной торговли
- Регулирование и развитие инновационной деятельности - Антикризисное управление - Аудит - Банковское дело - Бизнес-курс MBA - Биржевая торговля - Бухгалтерский и финансовый учет - Бухучет в отраслях экономики - Бюджетная система - Государственное регулирование экономики - Государственные и муниципальные финансы - Инновации - Институциональная экономика - Информационные системы в экономике - Исследования в экономике - История экономики - Коммерческая деятельность предприятия - Лизинг - Логистика - Макроэкономика - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги - Оценка и оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Прогнозирование социально-экономических процессов - Региональная экономика - Сетевая экономика - Статистика - Страхование - Транспортное право - Управление затратами - Управление финасами - Финансовый анализ - Финансовый менеджмент - Финансы и кредит - Экономика в отрасли - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая теория - Экономический анализ -
Яндекс.Метрика