<<
>>

§ 1. Ущербность методологии постмодернизма

Можно ли понять будущее, если не придерживаться принципа историзма, отри­цать развитие общества, его переход в то или иное качественное состояние?

Ответ очевиден: этого сделать нельзя, ибо без признания развития о будущем сказать нечего.

Несмотря на это, сегодня вошли в моду всякого рода теории о «пост­современном обществе», получившие названия «постмодернизма». Одни предлагают вместо «индустриального общества» «постиндустриальное», вторые — вместо «эко­номического» «постэкономическое общество», третьи — вместо «человеческого» об­щества «постчеловеческое». Предполагается и соответствующая формула, по кото­рой кроится вся и всякая история: «до — теперь—после», и короче—«до — после». Все, что было, обычно называется традиционным обществом, что есть — модерном, что будет —постмодерном. Под эти рубрики подводится вся история общества, а само деление истории приобретает следующий вид:

— традиционное — современное — постсовременное общество;

— доиндустриальное — индустриальное — постиндустриальное общество;

— доэкономическое — экономическое — постэкономическое общество и т. п.

По такому же образцу стали делить историю философии, социологии и других гуманитарных наук5. Так, философию подразделяют на доклассическую, класси­ческую и неоклассическую (постклассическую), социологию — на доклассическую, классическую и постклассическую. Остается лишь таким же образом расчленить всю историю, т. е. на историю до человека, человеческую и постчеловеческую (нече­ловеческую), что тоже уже делается.

Обратим внимание прежде всего на то, что здесь обозначается термином «пост (post)». По существу у постмодернистов это означает конец истории. В постистори­ческий период, по словам Ф. Фукуямы, нет ни искусства, ни философии, остается лишь тщательно охраняемый музей человеческой истории. В общем, речь идет о конце истории как таковой, завершении эволюции человечества, универсализаци­ей либеральной демократии как окончательной формы правления6, т.е.

после ка­питализма уже не может быть истории, наступает конец истории общества, конец истории человечества.

Чтобы обнаружить пустоту деления истории на «до — теперь — после», достаточ­но поставить вопрос: что последует за «после», т. е. что будет после «после», да еще после третьего «после» и т. д.? Вразумительного ответа на этот вопрос не получить.

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего 441

Так называемая «постальтернатива» «посту»—это номе но логическая инсинуация, т.е. лишение термина смысла, его деморфимизация. Что такое, например, постчело­век? В лучшем случае, нечеловек, т. е. это вымысел, в худшем —деградация, смерть человека. Когда же требуют еще определить, что такое постнечеловек, то это уже самый настоящий мошеннический трюк.

Не зря многих из постмодернистов, в частности Ж. Делеза, причисляют к интел­лектуальным мошенникам7. В. А. Кутырев называет рассуждения о постчеловеке «Еванглием антигуманизма» — «благой» вестью о смерти8, приводя соответствую­щее место из книги Ж. Делеза о работах М.-П. Фуко: «В наши дни мыслить можно только в пустом пространстве, где уже нет человека... Всем тем, кто хочет гово­рить о человеке, его царстве и освобождении, всем тем, кто еще ставит вопросы о том, что такое человек в его сути, всем тем, кто хочет исходить из человека в своем поиске истины... всем этим несуразностям и нелепым формам рефлексии можно противопоставить „лишь философический смех"»9.

Приведенные слова говорят и о другой стороне постмодернизма — о его привер­женности к архаике, к идее необратимости регресса по отношению к современности. Выступая против будущего, постмодернисты его симметричную альтернативу видят в прошлом. «Пост» в их лексиконе служит не только для обессмысливания будуще­го, но и настоящего, современности.

Это можно показать на примере постмодернистских рассуждений о современ­ном положении России, о ее капиталистическом настоящем. Вместо того, чтобы увидеть в современном капиталистическом положении российского общества кризис самого современного монетаристского типа капиталистического общества, предста­вители российского модернизма настойчиво твердят, что это кризис установивше­гося в России архаического, а не современного капитализма.

«Как видим, — пишет Ю.Н.Давыдов, —и непромышленный характер „нового русского" капитализма, и фискально-политическое происхождение „новых русских" капиталов, и поразитель­ная „социальная близость" его основных персонажей, соответствующих фигурам античного капитализма, — все это позволяет причислит]» наш нынешний капитали­стический тип к архаическому»10.

Модернисты готовы причислить к капитализму не только античное, но и перво­бытное общество, лишь для того, чтобы обелить современный «цивилизованный» за­падный капитализм и модернизировать Россию по его образу. Они готовы признать существование христианства до рождения Иисуса Христа, лишь бы Россия встала на путь развития «нравственно-религиозно ориентированного рыночного хозяйства, аналогичного тому, что возникло в свое время на Западе «из духа» протестантской этики индивидуального труда, частной собственности и личной инициативы»11. Они верят в учении о капитализме не А. Смиту, Д. Рикардо, К. Марксу, а М. Веберу, у которого, по словам всемирно известного исследователя капитализма Ф. Броделя, «однозначное «идеалистическое» объяснение, делающее из капитализма воплоще­ние определенного типа мышления, всего лишь увертка... чтобы ускользнуть от [признания] мысли Маркса»12.

У постмодернистов формула истории, состоящая из трех компонентов «до — те­перь—после», расчленяется на дихотомические пары, что еще больше уменьшает ее способность выражать историчность общественной реальности. В первой дихотомии

442

Раздел VIII. Будущее за обществом труда

«до —теперь» образуется симметричная ретроальтернатива, во второй— «теперь — после» — постальтернативная симметрия. При этом полюса дихотомий выступают не как взаимоотрицающие и взаимополагающие друг друга противоположности, а как сосуществующие в разрыве стороны дихотомии. Так, «после» только тем и от­личается, что оно не «до», т. е. внеположенным по отношению к «до», оно ничего определенного не отрицает и ничего определенного не утверждает. Эта дихотомия не выражает ни развития, ни изменения.

Чтобы каким-то образом оправдать «деконструкцию» категорий противоречия и отрицания, объясняющих возможность развития, их заменяют понятием «дихото­мическое различие».

При этом обычно ссылаются на антиномии Канта, используют их «метафизичность». Кант противопоставляется Гегелю, который, как известно, подверг серьезной критике Канта в этом вопросе. «Гегелевское противоречие, —пи­сал, например, Ж. Делез, —как бы доводит различие до конца; но это тупиковый путь, сводящий его к тождеству, придающий тождеству достаточность, позволяю­щую ему быть и быть мыслимым»13.

На самом деле у Гегеля речь идет о переходе от тождества к различию, доведен­ному до противоречия, которое затем разрешается на основе взаимопроникновения противоположностей, одна из которых ставится основанием разрешения противо­речия и перехода к новому состоянию, отрицающему старое. Для Ж. Делеза же «история идет путем решения задач и утверждения различий, а не отрицания и от­рицания отрицания»14. Постмодернисты, как и И. Кант, не знают положительного значения антиномий для объяснения реального развития общества не только пото­му, что относят их только к разуму, а главным образом потому, что не допускают единства (тождества) противоположностей, абсолютизируют разрыв с одинаковой необходимостью сосуществующих полюсов. Для них становится неприемлемым да­же среднее звено в формуле «до — теперь — после», поскольку оно может служить опосредствующим средним членом обычного логического умозаключения, т. е. опо­средствовать связь предшествующего «до» и последующего «после». Трехзвенность диахронного процесса заменяется дихотомическим различением «до» и «после», не знающим опосредования.

Между тем без обусловленности настоящего прошлым, будущего — настоящим, нет истории. Из-за того, что предшествующее и последующее выступают как проти­воположности, они не остаются в состоянии дихотомического разрыва двух симмет­ричных, а потому и обратимых полюсов. Они опосредствуют друг друга как проти­воположности, переходя в процессе развития и изменения одна в другую. Причем одна из противоположностей может стать опосредствующим звеном, представлять собой более высокую степень развития.

Анализ современности, и тем более постсовременности на основе дихотомии, по­стоянно и неизменно симметрично сосуществующих разорванных полюсов по су­ществу повторяет азы дуализма, уже давно отвергнутого в науке как логически и методологически несостоятельный принцип. История не знает сослагательного на­клонения, и в этом смысле она не дуалистична, а монистична. Настоящее в своем переходе к будущему многовариантно в выборе путей, но уходя в прошлое, оно опять становится монистичным. Поэтому дуализм предшествующей истории как одной и той же сущности бессмыслен, что и выражается в известной формуле об отсутствии

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего

443

сослагательного наклонения. Дуализм неприемлем не только для обоснования прин­ципа развития, но и для противопоставляемой ему теории общественных изменений.

Метод дихотомии в логическом отношении тоже непригоден. И не только потому, что он еще у Зенона (Элейского) использовался для запутывания мысли. Полюса дихотомий «до —теперь», «теперь — после» обычно бывают представлены сами по себе как единственности, обладающие одним признаком — не быть чем-то другим. В таком суждении, как, например, «после — это не теперь», термин «после» ничего не говорит ни о содержании этого термина, ни о соотношении его с понятием «теперь». «После»—это одно, «теперь»—другое. Здесь ничего определенного не отрицает­ся и не утверждается, полюса этих дихотомий внеположены и не свидетельствуют ни о развитии общества, ни об его изменениях. Это--пустые дихотомии, они не конститутивный момент, а деконститутивный способ мышления, характерный для метафизически мыслящих авторов.

Научный смысл антиномии приобретают лишь в том случае, если их полюса рассматриваются как взаимосвязанные противоположности, противоречия между которыми преодолеваются через их взаимопроникновение и их отрицание в кон­кретном единстве. В этом отношении единство противоположностей «до — теперь», «теперь — после» и подобных им других полюсов как раз и образует движение обще­ства, историю, подобно тому, как единство прерывности и непрерывности образует принцип движения как такового, которое одновременво и прерывно и непрерывно.

Для модерниста или постмодерниста такие рассуждения оказываются неприем­лемыми, ибо они разрешают антиномии, т. е. распутывают любимые ими парадоксы, жонглированием которыми они создают себе имидж «современных» мыслителей, преодолевших, например, Гегеля, хотя и не сумевших его понять.

Недаром ученый мир Запада скептически воспринял постмодернизм, окрестив его родоначальников нелестным именем «интеллектуальных мошенников». Об этом можно узнать из рецензии Р. Давкинса на книгу А. С /окала и Ж. Брикмонта «Ин­теллектуальные мошенники»*, переведенную на английский язык под названием «Модный нонсенс»15. Автор рецензии, имея в виду тезис постмодернистов об уни­кальности и ситуативности всего происходящего, приводит соответствующее место из Ж. Делеза: «прежде всего события сингулярности (singularities events) соответ­ствуют гетерогенным сериям, которые организованы в систему, которая никогда не бывает ни стабильной, ни нестабильной, но „метастабильной", наделенной потен­циальной энергией, внутри которой распределяются разности потенциалов между этими сериями... во-вторых, сингулярности способны к самоунификации (autouni-fication), являясь всегда мобильными и свободно перемещаясь в пространстве до тех пор, пока какой-нибудь парадоксальный элемент не пересечет эти серии и не вызовет их резонанс, объединив тем самым соответствующие сингулярные точки в единую случайную точку, а все эмиссии, по такому раскладу, в единый пучок»16. Этой цитате рецензент предпосылает очень нелестную оценку сути приемов постмо­дернистских авторов как интеллектуальных мошенников, которым нечего сказать в науке.

Из отечественных ученых против постмодернистского мошенничества и колдов-

*В переводе на русский язык книга названа «Интеллектуальные уловки» (М., 2002).

444

Раздел VIII. Будущее за обществом труда

ства в науке в последнее время резко выступают из естественников академик РАН Э. П. Кругляков (см. его книгу «Что же с нами происходит». Новосибирск, 1998), а из представителей общественных наук —доктор философских наук В. А. Кутырев (см. его статью «Человек XXI века: уходящая натура...» // Человек. 2001. №1. С. 9-16). Так, В. А. Кутырев, обсуждая модернистскую дихотомию «человек —по­стчеловек», оценивает «теорию» постчеловека как мошеннический трюк. Вместе с тем он отмечает переход части современной интеллигенции не только к колдовству, астрологии, но и к крайним формам человеконенавистничества.

К сожалению, из отечественных авторов нашлись апологеты постмодернизма, которые усматривают в нем некий методологический позитив —чуть ли не логи­ку современной социологии, адекватной некоему «контингентному» сдвигу, точнее сдвигу в головах некоторых социологов и философов. Полагают, что согласно «ди-хотомичной логике» постмодернизма, «теория развития» и «теория общественных изменений» составляют неразрешимую антиномию вечно сосуществующих теорети­ческих конструктов.

Почему же эта антиномия наукой не разрешима? Оказывается потому, что так считал Кант (Гегель, вроде бы, здесь ни при чем) и так думают Поппер, Нисбет и Будон. «Можно критиковать и отвергать, —утверждает один из отечественных авторов, —конкретные теоретические модели развития или изменений, но доказать принципиальную несостоятельность теории развития или теории изменений как спо­собов теоретизирования невозможно, оставаясь в рамках социологии, поскольку, как показал опыт Поппера, Нисбета, Будона, сама критика базируется на ценност­ном разрешении антиномий „универсальность —уникальность", „детерминизм — ин­детерминизм", „дедуктивность — индуктивность", которые выводят проблему „раз­витие или изменение" в область вопросов, названных Кантом метафизическими»17.

Можно привести из дискурсов автора образец «анализа» дихотомий на основе их ценностной оценки, причем по «ясности» мысли не уступающего делезовским. «Итак, — обобщает автор, —если овеществление—результат реализации ценностей, то развеществление — симптом их деактуализации. Симуляции, выдающие отсут­ствие реальности за ее присутствие, умножаясь, становятся самодостаточны и де­лают проблему реальной и иррелевантной. Понимание существа современности как виртуализации / развеществления общества порождает массу теоретических про­блем. Но единственно существенная возникает как следствие решения вопроса о ценностях: как возможно общество, лишенное ценностей? На столь зловеще зву­чащий для многих вопрос возможен столь же иронично звучащий ответ: как вир­туальная реальность. Если нет того, о чем „во всем постоянно идет дело", то со­циальные институты, возникшие как следствие овеществления, теряя свою власть над индивидом, становятся образом, включаемым в игру. И в этом смысле теле­факс, избавляющий от сервиса — надзора такого социального института, как почта, есть „распочтовывание", ксерокс —„растипографирование", видео — „раскинемато-графирование", персональный компьютер — „разофисирование"»18.

Понять, что здесь есть развеществление или присутствие отсутствия, нормаль­ному человеку и нормальному разуму вряд ли возможно.

Есть еще одна особенность постмодернизма, на которую следует обратить внима­ние. Это —сведение самого понятия «современность» к бессмыслице — к принципу

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего

445

«здесь и сейчас», не знающего никакой историчности. Современность — это вроде бы то, что эмпирически наблюдается только здесь и сейчас, но не там или после.

Деление истории на два («до» и «после» неизбежно подводит дискурс на эту тему под апорию Зенона «Дихотомия», согласно которой проблема движения во времени неразрешима. Наблюдаемое здесь и сейчас, т.е. современность, в этом случае пред­стает как неуловимый миг между прошлым и будущим, между «до» и «после». Ведь можно утверждать, что то, что было вчера, час, минуту, секунду и т. д. тому назад, это уже прошлое, а что будет завтра, через час, минуту, секунду и т.д. (деление времени бесконечно) — уже будущее. Настоящему места не остается, современность исчезает. В современность нельзя попасть не только дважды, но и однажды.

Но и этого мига может не быть, поскольку время между «до» и «после» может делиться бесконечно. Соответственно и движения истории не будет, оно не только может не начаться, но и существовать не может. Отсюда и обращение постмодер­нистов к К. Попперу, проповедующему бессмысленность истории, отсюда и постмо­дернистские теории «конца истории».

По-иному выглядит научное решение проблемы современности и постсовремен­ности. Достаточно обратиться к Гегелю, чтобы современность понять глубже — прежде всего как существующую действительность, а постсовременность — как воз­можность, т.е. как то, что существенно для действительности, но остается только возможностью. С этой точки зрения современность предстает как действительность, которая «есть ставшее непосредственным единство сущности и существования, или внутреннего и внешнего»19. Поэтому научное понимание современности не позво­ляет под нее подставлять все то, что непосредственно воспринимается, лежит на поверхности общества, т. е. наличное бытие как явление. Современность в качестве действительности в своем раскрытии и реализации обнаруживает себя как необхо­димость. У Гегеля, как разъяснил в свое время Ф. Энгельс, необходимость является атрибутом действительности, и, соответственно, разумна лишь та действительность, которая необходима.

Если подходить к современности с этих позиций, т.е. как к действительности текущей эпохи, то современным будет действующий с необходимостью процесс об­новления, развития, прежде всего совершающийся научно-технический прогресс, поставляющий обществу новые знания, технику и технологию.

В общем социально-экономическом смысле современным будет то, что выступает отрицанием старой действительности. По мере развития все, что было прежде дей­ствительным, становится недействительным, утрачивает свою необходимость, свое право на существование, свою современность. Вместо отрицаемой действительности возникает новая, жизнеспособная действительность. Все действительное в челове­ческой истории со временем становится неразумным, а все разумное предназначено к тому, чтобы стать действительностью, как бы ни противоречило существующей кажущейся действительности20.

И. Валлерстайн подобную необходимость преобразования существующей дей­ствительности называет «современностью освобождения», являющейся постоянной, вечной современностью, противостоящей консерватизму и либерализму. Он связы­вает ее с освобождением от капиталистической миро-системы, о кризисе которой свидетельствуют следующие современные тенденции: во-первых, подвергаются ис-

446

Раздел VIII. Будущее за обществом труда

тощению ресурсы доступной дешевой наемной рабочей силы, особенно ее приток из деревни; во-вторых, происходит сжатие средних слоев общества как политиче­ской опоры существующей миро-системы; в-третьих, нарастает кризисная ситуация в экологии, обостряющая экономические проблемы; в-четвертых, увеличивается де­мографический разрыв между Севером и Югом2 . Те, кто хотел бы продлить су­ществование того, что есть сейчас, но в другом обличий, полагает автор, еще очень сильны. Вместе с тем он выражает уверенность, что «это будет концом ложной современности и началом, впервые, подлинной современности освобождения»22.

Что касается постмодерна, то он, по утверждению И. Валлерстайна, «вовсе не после-современность... Постмодернизм как концепция, претендующая на объясне­ние, лишь запутывает»23. Постмодернизм является способом отрицания современ­ной тенденции в науке, утверждающей, в отличие, от ньютоновско-бэконовско-кар-тезианской традиции, историчность мира природа. Вместе с тем постмодернизм, по мнению указанного автора, служит выражением острого морального и институци­онального кризиса капиталистической миро-системы и в этом отношении является возвещением ее гибели. «Понадобится по меньшей мере еще 50 лет окончательного кризиса, т. е. „хаоса", прежде чем мы можем надеяться обнаружить себя при новом общественном строе»24.

И. Валлерстайн полагает, что для России 1989 год и последующий период не стали триумфом либерализма, скорее наоборот,--это «крах либерализма и гран­диозное политическое поражение тех, кто поддерживает капиталистический мир —

Г\К

экономику» .

Так называемые «радикальные реформы», приведшие к деградации нашего об­щества, сопровождаются соответствующим идеологическим оправданием — концеп­циями модернизма и постмодернизма, призванными заменить теорию развития об­щества. Чтобы прикрыть отказ от теории развития, предполагающей переход от старого к новому, выдвигается суждение, похожее на признание обновления — при­ведение общества в современный вид, его «осовременивание», «обновление». Обно­вить, например, Россию —это приспособить ее к современным условиям, т.е. или к условиям, существующим на Западе, или возродить то, что было в России до соци­ализма. «Суть перемен, которые идут в России и посткоммунистических странах,— сказано в одной из книг по модернизму, — заключена в понятии «модернизация». Термин, забытый после неудач деколонизации 60-х годов, вновь стал центральным для характеристики этого типа развития, связанного со сменой и поиском собствен­ной идентичности, попыткой приблизиться к загадной»26. Именно для стого были востребованы модернистские концепции, возрождение которых прямо связывается с идеологическими потребностями правящих кругов посткоммунистических стран, особенно для проведения так называемой «либеральной политики».

Какой предстает современная российская действительность в концепциях мо­дернистов? Что в ней истинно современного в отличие от декларируемой, якобы «ложной» современности социализма?

Поскольку капитализация страны не привела ее к действительному обновлению и развитию, в поисках «современного» приходится обращаться в область духа, а в ней — к духовной свободе человека, причем ценой отказа от других не менее важных принципов — равенства и справедливости. Суть современного либерализма, по спра-

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего

447

ведливому утверждению академика В.Н.Страхова, «состоит в двух моментах: во-первых, „эгалите" (равенство) и „фратерните" (братство) выбрасываются как ве­щи непотребные и крайне опасные; во-вторых, „либерте" (свобода) связывается с фундаментальным принципом капитализма и западной цивилизации — „Интересы личности превыше всего"»27. Сама же свобода свелась к свободе слова, которую не зря называют ваучером демократии, но уже в области идеологического мошенниче­ства.

Что же касается оценки того, что представляет собой наличная российская совре­менность, то модернизм ничего внятного не предлагает. Вот, например, рассуждения одного из «современных» авторов относительно существования в нашем обществе предпринимателей как наиболее заинтересованной в проведении либеральных ре­форм социальной группы. Предполагается, что эта группа обладает фактическим бытием, но не присутствует в социологическом опыте: «понятие „социальная группа предпринимателей" означает присутствие, которое отсутствует. Отсутствие пред­принимателей представляет собой то, что присутствовало, либо то, что могло при­сутствовать или могло не присутствовать, либо то, что будет присутствовать, либо то, что может присутствовать или не присутствовать, либо то, чего присутство­вать не может. Все, что наличествует в присутствии „предпринимателей", каким-то образом уже присутствует в отсутствии. Вне присутствия „социальная группа пред­принимателей" представлена своим отсутствием. Отсутствие изучается как у же-не­присутствие, либо как еще-не-присутствие: в самых общих чертах структуры от­сутствия могут трансформироваться в прошедшие события и деструктурироваться отсутствием как „пережитки" прошлого присутствия или стать будущими событи­ями, которые своими возможностями „притягивают" к себе присутствие»28.

Из этой бессмыслицы, составленной по рецептам модерна, трудно что-то извлечь для понимания современности и тем более будущего, выходящего за пределы совре­менности. Будущее России в концепциях постмодерна накрепко привязывается к прошлому, причем не к социалистическому, а к капиталистическому прошлому. Тем самым постмодернизм отрицает всякую теоретическую возможность рационально­го объяснения перехода к действительному будущему или, на языке модернизма, к постсовременности.

В самом деле, что можно сказать о том, что будет после современности, если не допускается развитие! Ровным счетом ничего вразумительного, Это обстоятель­ство вынуждает постмодернистских авторов прибегать, как показали А. Сокал и Ж. Брикмонт, к чисто мошенническим приемам и запутанному стилю изложения, прикрывающему отсутствие и невозможность подлинной мысли. «Предположим,— пишет Р. Давкинс в своей рецензии на книгу вышеназванных авторов „Интеллек­туальные мошенники", —что вы — интеллектуальный мошенник, которому нечего сказать, но с сильной амбицией преуспеть в академической жизни. Какой стиль письма вы тогда предпочли бы? Наверняка неясный, ибо ясность выставила бы на­показ отсутствие содержания в ваших писаниях»'9.

Пример с присутствием и отсутствием предпринимателей в современной России, приведенный выше, вполне подтверждает эту оценку постмодернизма. Такого рода алогизмы проистекают из модернистской трактовки социальной реальности, вернее, из отрицания ее объективности и из ее сведения к чисто субъективной конструкции.

448

Раздел VIII. Будущее за обществом труда

Ведь «присутствие» социальной реальности в форме «предпринимателей» обретает основание лишь в опыте социолога, ее смысл определяется «интенцией» социолога. В зависимости от угла зрения, под которым социолог воспринимает и интерпрети­рует свой опыт, один и тот же опыт может быть истолкован и как «присутствие», и как «отсутствие» чего-либо. В итоге социальная реальность будет определяться субъективным содержанием опыта и его интерпретацией социологом, т. е. отрица­ется сама возможность объективной истины, что лишает смысла применять здесь нормальную человеческую логику. Этого не позволяет солипсизм.

Столь же невразумительны модели прогресса в их постмодернистском «осмыс­лении». Так, модель экономического роста у представителя персоналистского пост­модерна П. Козловски, антисциенистские сочинения которого распространяются у нас, выглядит как некая комбинация расширения и сокращения. Решение проблемы примитивно сводится к тому, чтобы найти середину между расширением и сокра­щением. «Ни человек, ни что-либо другое, — пишет он, — в природе не растет и не расширяется безгранично. Также и человеческая личность не является безгранич­но расширяющимся устройством, без конца поглощающим ограниченные ресурсы; она держится на хрупком равновесии двух тенденций или движений — движения расширения и движения сокращения... Как человеческая личность, так и жизнен­ные порядки, философские истолкования общества, культура и экономика долж­ны найти середину между сокращением и расширением. Двойное направление ро­ста—вовне и вовнутрь — говорит о том, что и экономика должна расти вовне и вовнутрь и что способность к внутреннему углублению широко раздвигает границы роста»30.

Очевидно, что искать середину между расширением и сокращением, между ро­стом вовне и вовнутрь — это бессмысленное дело. Но эта бессмысленность есть при­ем, посредством которого отрицается возможность прогресса и развития вообще. Они обессмысливаются. Ведь середина между расширением и сокращением чего-либо—это покоящееся состояние, оно остается таким, каким было.

У нас функцию объяснить «посткоммунистическое» развитие России с пози­ций модернизма и постмодернизма взяли на себя несколько авторов (А. С. Ахиезер, В.В.Козловский и другие), в том числе В.Г.Федотова из Института философии РАН. В своей книге «Модернизация „другой" Европы» она поставила целью дать «подробный анализ модернизационной (неомодернизационной) и постмодернизаци-онной перспективы и представить контуры теории посткоммунистического разви­тия»31. Книга начинается с модернистского дискурса о судьбах России в зеркале методологии. Им оказывается не зеркало П. Глобы, выводящего эти судьбы из рас­положения звезд (звездного контекста), а из двух посылок модернистски тракту­емой социологии знания: из степени самоочевидности того или иного типа знания (обозначающего) и из социального контекста типа знания.

Самоочевидным, по ее мнению, для России типом знания является не социально-теоретическое и не социально-технологическое, а мировоззренческое (идеологиче­ское) знание. Это вроде бы самоочевидно, ибо перн-ые студенты, посланные Борисом Годуновым за рубеж, проявили исключительный интерес к алхимии и к астрологии. Но это говорит, скажем мы, лишь о том, что в России не было алхимии и астрологии, и, следовательно, не столь очевиден мировоззренческий тип знания применительно

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего

449

к России, если она не знала ни алхимии, ни астрологии, а на Западе они в то время процветали.

Типом знания обусловливается и социальный контекст. Россия может быть «обо­значена как место (социальный контекст), отличающееся предпочтением особого типа социального знания», т. е. преобладанием мировоззренческого знания над на­учным. Соответственно, подход к проблеме модернизации общества должен быть, согласно автору, культуре логически-цивилизационным, а не материал ьно-цивили-зационным. Это значит, что социальные сдвиги ею рассматриваются как следствие культурных и цивилизационных обстоятельств и главных из них —духовных про­цессов, т. е. она не скрывает своей приверженности субъективному методу, заявляя, что руководствуется посылкой о главенстве культуры, духовного контекста.

Что касается методологического подхода к выявлению путей развития России (термин «развитие» применяется исключительно в модернистской трактовке), то здесь речь идет не об обосновании особенного, но действительного пути развития, что требовала классическая методология, а о ракурсах интерпретации, понимания этих путей. Эти ракурсы интерпретации не должны быть онтологизированы, т. е. не должны быть представлены как реально возможные, они лишь точки зрения, не имеющие подтверждения. Спор о том единственном пути, который потом подтвер­ждается историей, объявляется бессмысленным (как будто путь никогда не бывает единственным), тогда как на самом деле бессмысленным является совмещение ра­курсов интерпретации, если исследователь не выявляет того реального пути, по которому пойдет Россия.

Не имеет смысла их совмещение еще в одном ракурсе интерпретации — по типу развития, не знающего ни феодального, ни капиталистического, ни социалистиче­ского типа развития. При таком ракурсе интерпретации развитие стран уподобля­ется соревнующимся на лодках спортсменам. Россия оказывается во втором эше­лоне в качестве «второй» Европы, побуждаемой внешним «вызовом» Запада. Она не имела и не имеет внутренних источников развития, не обладает органичностью, собственными потребностями и исторической судьбой, ее механизмы развития мо­билизационные, характер развития — догоняющий, темпы — медленные. Как будто не было социалистического развития России (СССР), ошеломляющего всех своей инновационностью, небывалыми темпами, своими внутренними источниками разви­тия. Как будто нет нынешнего Китая, Вьетнама, поражающих всех своим развитием на основе движения к социализму. Как будто падение в своем развитии нынешней России не объясняется тем, что она сошла с рельсов социализма и повернулась к Запалу, хочет стать «другой» Европой, на пути к которой, т.е. к капитализму, она может превратиться только в колонию первой Еврюпы. Автор без какого-нибудь доказательства утверждает, что именно путь России к «другой» Европе — это ее на­стоящий путь, который является позднеевропейским социальным развитием32. На самом деле автор повторяет западный модернистский тезис о западном обществе как о первом мире, т.е. о современном мире, а об остальных—как о втором и третьем мирах.

В методологическом плане ракурсы интерпретации, тем более их совмещение на пути к «другой» Европе не могли дать вразумительного результата. Его бессмыс­ленность была заложена в модернистской методологии. Модернистское жонглирова-

450

Раздел VIII. Будущее за обществом труда

ние терминами «до (традиционное, прошлое) — теперь (модерн, современное, запад­ное) — после (постмодерн)» применительно к России ельцинского периода ничего внятного не дает. Ведь в этом случае традиционным прошлым, от которого надо убегать и переходить в современность, было бы самое высокое развитие, которого когда-либо достигала наша страна, а ее современностью — быть «другой» Европой в качестве колонии Европы. Ведь «после» —это не будущее и не развитие. «После» может быть и гибелью.

На самом деле настоящая современность России, в отличие от сегодняшней «лож­ной» современности, — это социалистический тип ее развития в условиях этой новой цивилизации. Эффективность этого пути уже доказана историей: как только она со­шла с этого пути, она оказалась в тисках всеобщего кризиса.

Все согласны с тем, что история не имеет сослагательного наклонения. Это зна­чит, что то, что прошло, прошло тем единственным путем, каким оно осуществи­лось. Отсюда и тезис о развитии общества как о естественноисторическом процессе, об объективной закономерности, объективной логике этого развития. Поэтому мо­нистический взгляд на прошедшую историю —это единственный надежный подход. Г.В.Плеханов прекрасно и убедительно обосновал этот взгляд.

Что же касается настоящего и будущего, то относительно их можно и нужно го­ворить как о включающих разные, даже альтернативные пути развития. Здесь уме­стен плюрализм, здесь «иное дано». Однако очень важно при познании настоящего и будущего определить тот закономерный путь, который оказывается единственным, как только настоящее и будущее становятся пройденными этапами исторического развития, уходят в прошлое, в историю.

Вариативность и плюрализм в этом случае опять переходят в монизм. Соответ­ственно, монизм и плюрализм должны быть представлены как стороны противо­речия. Когда они противопоставляются как две самостоятельные сущности и абсо­лютизируются, то, чтобы избежать дуализма, необходимо признать действительной одну из них: для прошлого это монизм и только монизм. Иначе, как говорилось, надо отказываться от суждений об истории, не знающей сослагательного наклоне­ния. Если же настоящее и будущее берутся в плане их историчности, то плюрализм и монизм выступают как взаимополагающие противоречивые стороны одной и той же сущности — общественного развития. Развитие в своих путях одновременно яв­ляется и монистическим, и плюралистическим. В этом случае противоположности совмещаются, находятся в единстве, взаимополагают друг друга.

Когда читаешь модернистские бессмысленные «дискурсы», которые деконстру-ируя логику противоречия, ничего не проясняют, невольно задаешься вопросом — откуда все это исходит, чем оно порождено?

Оказывается, что не только разумное, но и бессмысленное может стать действи­тельным. Никакой необходимости в том, чтобы разрушать, например, СССР, эконо­мику и культуру России или сжигать храм Зевса, не было. Но творить социальную действительность могут не только разумные люди и с помощью науки, но и лю­ди с дурными намерениями и лишенные научного мышления. Действительность, в которой живет сегодня Россия, тоже продукт деятельности людей, но продукт неразумной, разрушительной деятельности. Сегодняшняя действительность не об­ладает достоинствами необходимости и разумности. Постмодерн как раз и есть, с

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего

451

одной стороны, отражение такого рода действительности, с другой — творение лож­ной действительности.

Корни модерна в конечном счете заключены в стоимостном бытии общества, в самоидентификации социального мира как товарного мира, в котором все враща­ется вокруг принципа стоимостной самотождественности, не знающей развития. В теоретико-гносеологическом смысле это означает порочный круг, из которого нельзя выйти, не изменяя логике, не обращаясь ко всякого рода антинаучным трюкам. В со­циальном отношении — это защита вечности рыночного общества, олицетворяющего конец истории, особенно для России. С этой точки зрения она не имеет будущего, ее современность выпадает из истории: все, что есть уже было.

Теперь очевидно, что Россия нынешняя, да еще при существующем политиче­ском режиме, исчерпала возможности своего развития на капиталистической осно­ве. Она живет не в модернистском, а в капиталистическом мире, теряющем свое историческое оправдание, свойства разумной действительности, а потому и призна­ков производительного общества. Будущее России —не в ее положении «второй» или «другой» Европы, как этого хотят представители западного и отечественного модернизма, а в том, чтобы занять достойное место в процессе исторически зако­номерного перехода от мировой системы капитализма к мировой социалистической системе. Это и будет воплощением не постмодернистского или неомодернистского, а современного общества. Лишь на пути, на который Россия встала в начале XX в., т. е. на пути к социализму, она приобретет свойства разумности и, соответственно, действительности. Только на этом пути Россия в XXI в. может вновь оказаться на вершине мирового исторического развития.

Этого не хотят признать как западные теоретики, так и представители отече­ственного модернизма. П. Штомпка, например, считает, что достигнутое нашим обществом при социализме развитие «оказалось весьма далеким от истинной со­временности». Наше общество при социализме, по его мнению, представляло собой скорее «ложную современность», под которой он подразумевает «навязанную ин­дустриализацию», «установление жесткого контроля» со стороны административ­ного бюрократического аппарата и автократического государства и т. п. У нас вро­де бы не могла быть «истинная современность», поскольку отсутствовали частная собственность, индивидуализм, рациональная организация производства, свободный рынок, предпринимательская элита, плюралистическая демократия. «Каким-то об­разом эти общества, — пишет этот симпатизирующий Марксу польский социолог, — умудрились сконцентрировать в себе все худшие, кошмарные черты современности, не обретя при этом ни одной из лучших. Они оплачивают издержки, не получая прибыли. Столь странное, если не сказать шизоидное, наследство все еще имеет ме­сто и, вероятно, сохранится в течение жизни целого поколения или даже нескольких поколений»33.

На самом деле, шизоидным российское общество стало в последние 10-15 лет, ко­гда оно приобрело «недостающие и упущенные» прелести капитализма: частную соб­ственность, свободный рынок, индивидуализм, предпринимательскую (воровскую) «элиту», невиданный по масштабам бюрократический чиновничий аппарат, огром­ные по численности карательные органы вместо разлагающейся армии.

Упадок и кризис российского общества является самоочевидным доказатель-

452

Раздел VIII. Будущее за обществом труда

ством провала всех антисоциалистических, антикоммунистических концепций от­носительно будущности России. Этот упадок свидетельствует, что модернистские и постмодернистские модели для нее неприемлемы. Защищать их —значит не видеть пагубных последствий капиталистического выбора «современной» России. Сам ка­питализм, по свидетельству Дж. Сороса34, оказался в тупике и вряд ли он сможет поддержать, за исключением некоторых небольших стран, бывшие социалистиче­ские государства в их стремлении попасть в число развитых капиталистических стран, в компанию «золотого миллиарда».

Разорение России на пути к капитализму в прошлом и в настоящее время, а так­же стран третьего мира, разрыв в уровне жизни которых по сравнению с Западом достигает соотношения 1 к 60, одновременно доказывает неизбежность социалисти­ческого выбора.

В этой связи не следует соглашаться с некоторыми теоретиками из КПРФ, кото­рые видят выход из создавшегося положения в возврате к тому же капитализму, но нэповскому, государственному. Они забывают, что в свое время из-за введения нэпа партия коммунистов потеряла большую часть своих лучших членов, а те, кто остал­ся в ней, не могли не быть причастными к тому, чем обернулась Россия нэповская в результате правления «коммунистов-нэпманов» типа М. Горбачева и Б. Ельцина. Она превратилась из России нэповской в Россию капиталистическую. Вряд ли народ воспримет капитализм в его нэповской форме, но со старыми мерзостями. Нынешние олигархи из бывших членов КПСС —это тоже прямые наследники нэпманов.

Современное состояние России в определенной мере аналогично ее положению в 1917 г. до Октябрьской революции. Тогда, как и согодня, Россия оказалась в состо­янии катастрофы. Правящая верхушка, как в то время, так и ныне не предприняла никаких серьезных мер по преодолению кризиса, ибо их осуществление затронуло бы алчные интересы горстки капиталистов, посягнуло бы на их всевластие и без­мерные прибыли.

Между тем, как писал В. И. Ленин в своей работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», эту катастрофу можно было не допустить, для этого надо было воспользоваться основным проверенным средством — организовать серьезный кон­троль, учет и надзор со стороны государства, заняться регулированием производства и распределением продуктов, сбережением народных сил, их экономией. К другим мерам он относил: национализацию банков и их объединение под государственным контролем; национализацию монополий, крупных синдикатов; отмену коммерческой тайны, создание потребительских обществ и других промышленных союзов и т. д35.

Из анализа кризисного состояния России В.И.Ленин сделал вывод о том, что нельзя спасти Россию и идти вперед, не идя к социализму. Он отвергал тогда, и мы должны отвергать сегодня всякого рода суждения относительно того, что Россия не созрела для социализма. Образование крупнейших монополий и превращение России в страну государственно-монополистического капитализма является непо­средственной предпосылкой возвращения к социализму.

Глава 22. Нищета постмодернизма в трактовке настоящего и будущего

453

<< | >>
Источник: В. Я. Ельмеев. СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ ТРУДАОбщие основы политической экономии. 2007

Еще по теме § 1. Ущербность методологии постмодернизма:

  1. § 1. Ущербность методологии постмодернизма
- Регулирование и развитие инновационной деятельности - Антикризисное управление - Аудит - Банковское дело - Бизнес-курс MBA - Биржевая торговля - Бухгалтерский и финансовый учет - Бухучет в отраслях экономики - Бюджетная система - Государственное регулирование экономики - Государственные и муниципальные финансы - Инновации - Институциональная экономика - Информационные системы в экономике - Исследования в экономике - История экономики - Коммерческая деятельность предприятия - Лизинг - Логистика - Макроэкономика - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги - Оценка и оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Прогнозирование социально-экономических процессов - Региональная экономика - Сетевая экономика - Статистика - Страхование - Транспортное право - Управление затратами - Управление финасами - Финансовый анализ - Финансовый менеджмент - Финансы и кредит - Экономика в отрасли - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая теория - Экономический анализ -
Яндекс.Метрика