<<
>>

Наука и производительность труда177

В поставленной нами перед собой исторической задаче — догнать и перегнать в своем хозяйственном развитии наиболее развитые капиталистические страны — мы далеко еще не оценили по достоинству огромную роль науки.
Современная наука на службе социалистического строительства таит в себе неисчерпаемые возможности.

Это недостаточно осознано и в рядах ученых. Некоторые из них предпочли бы стать в сторонке от этого строительства, отдаваясь своей излюбленной науке вне всякой связи с революционными задачами момента.

Но это — совершенно утопическая задача. Можно заниматься наукой для науки, т. е. из одного лишь познавательного интереса к знанию, можно превратить научную деятельность в своего рода любительский логический спорт без призов, ради постановки лишь все новых и новых «познавательных рекордов», можно даже рассматривать ее как простую, почти непроизвольную игру ума от избытка творческих сил. И все же, если в результате этой своеобразной «игры ума» получаются новые истины, а пе пустопорожние софизмы, то, совершенно независимо от субъективного отношения к этому делу самих ученых, объективным результатом их достижений в наших условиях плановой концентрации всех усилий на известных задачах будет хозяйственное их использование. Острое оружие науки будет повернуто в надлежащую сторону и в последнем счете даст либо новый подъем уровня культуры, т. е. квалификации и продуктивности трудящихся масс, либо повышение энерготехнической их вооруженности. И в том и другом случае повышается уровень производительных сил страны, растет производительность труда в социалистическом строительстве и тем самым осуществляются наши исторические задачи. Но, конечно, при сознательной устремленности всех научных сил к разрешению этих задач мы разрешим их еще успешнее. Вот почему надо добиться сознательной кооперации науки и труда в интересах возможно более быстрого и мощного подъема производительных сил нашей страны.

Было бы большим заблуждением думать, что движение научной мысли является основным или первичным мотором роста производительных сил и технического прогресса человечества.

В таком идеалистическом извращении исторической перспективы кроется опасность огромного преувеличения роли науки.

В исторической смене причин и следствий не наука определяла пути хозяйственного процесса, а как раз наоборот, этот последний ставил перед наукой очередные проблемы, подготовлял и направлял пути и темпы ее развития. Правда, люди науки всегда были пионерами новых путей развития, представляя собой передовой отряд великой армии труда. Они всегда избирали в своих исканиях непроезженные дорожки и непроторенные пути. Но, оставаясь всегда лишь слабым авангардом этой великой армии, они не могли безнаказанно отрываться от нее далеко в своем неудержимом движении вперед. Забежавшие далеко вперед светочи науки безвременно угасали подчас и сами на дымных кострах обскурантов, но еще чаще проторенные ими новые тропы просто-напросто зарастали снова надолго бурьяном забвения до тех пор, пока не оказывались — уже в новых условиях — на столбовой дороге хозяйственного прогресса.

Эта историческая обусловленность успеха тех или иных научных идей и прочих идеологических надстроек от состояния хозяйственного базиса связана с тем, что даже величайшая научная истина сама по себе — без надлежащего общественного признания, усвоения и применения — обречена на бесплодие и влачит совершенно призрачное существование, находясь как бы в состоянии анабиоза.

Об общественной эффективности такой мертворожденной идеи, конечно, говорить не пришлось бы, ибо по существу она и не родилась для общества. Плодотворной научная идея становится не с той минуты, когда она озарила своим сиянием отдельного ученого, а с той, когда она вошла в обращение, поглощая на каждом этапе своего расширенного воспроизводства общественный труд — от первого научного оформления через печать, школу, заводские лаборатории и т. д. вплоть до практического применения в производстве и становясь в меру этого общественным продуктом и достоянием.

Все величие и значимость достижений науки определяются в последнем счете не столько их внутренней глубиной и оригинальностью, сколько широтой и мощью того хозяйственного базиса, на котором они могут найти свое применение.

Например, на узком базисе рабского античного хозяйства идея движущей силы пара, открытая греческим ученым Героном еще за 120 лет до нашей эры, не получила никакого признания и развития. Ученый мир игнорировал первый паровой двигатель Герона в течение целых 16 долгих столетий как совершенно не стоящую внимания детскую игрушку. Лишь в XV веке гениальный Леонардо да Винчи снова серьезно ставит эту задачу. В 1630 г. другой ученый, англичанин Рамсэй, а затем в 1690 г. французский физик Папен изобретают новые паровые двигатели, гораздо более применимые, чем первый образец Герона, однако и эти машины не нашли еще себе применения на отсталой хозяйственной базе отмирающего феодализма и были преданы забвению. И даже в феодальной России XVIII в. паровая машина Ползунова, опередившего на 20 лет лучшее изобретение Уатта, осталась без использования. А вот в XVIII веке в промышленной Англии уже с первых шагов развития крупного капиталистического производства возникает настоятельная потребность в механических двигателях, и здесь уже не ученые, а гораздо более близкие к производству люди — кузнец Ньюкомен и стекольщик Кодлей строят в 1711 г. свою первую паровую машину, нашедшую себе заметное производственное применение, механик-самоучка Джемс Уатт совершенствует ее (1784 г.), другой такой же механик, Роберт Фультов применяет паровую машину на своем пароходе (1807 г.), еще один рабочий-изобретатель, бывший кочегар Джордж Стефенсон использует ее для своего паровоза (1825 г.) и, таким образом, кладется начало новой великой эре — эре паросилового механического производства и транспорта, обеспечивших на новой технической базе огромный подъем хозяйства, а вместе с тем и еще небывалый в истории расцвет науки.

Как видно из этого примера, первые решающие импульсы, определившие современный уровень производительных сил, шли не от науки к производству, а, наоборот, от производства к науке. Героями промышленной революции XVIII века были отнюдь не цеховые ученые. Напомним, что не только в области энерговооружения, но и в сфере машинизации труда эта революция обязана главнейшими своими достижениями людям, весьма далеким от цеховой науки.

Самолетный ткацкий челнок изобретен ткачом Джоном Кэйем (1733 г.), первые прядильные ватеры и мюли конструировали и улучшали плотник Джон Уайатт (около 1733 г.), ткач и плотник Джемс Харгревс (до 1767 г.), бердовщик Томас Хайс (1767 г.), цирюльник Ричард Аркрайт (1768 г.), сын ткача прядильщик-кустарь Самуэль Кромптон (1779 г.) и т. д.

Как видим, рабочее изобретательство имеет за собой довольно уже продолжительную и славную историю. Но, конечно, рабочие-изобретатели добивались таких результатов ценой громаднейших усилий и только после того, как они, хотя бы и самоучкой, преодолевали свою техническую неграмотность и овладевали основными началами науки и техники. Без науки и здесь дело не обходилось.

Вот почему столь необходимо дать хотя бы элементарное техническое образование широким рабочим массам: «Большевики должны овладеть техникой».

Тем не менее в истории изобретений и технического прогресса совершенно правильно различают два разных момента. «Наука появляется на сцену только во втором из этих моментов. Первый состоит весь из эмпиризма и исканий ощупью: экономическая необходимость и самопроизвольные усилия, вызываемые ею, достаточны для его объяснения». Вместе с тем правильно и то, что в истории изобретений за отдельными изобретателями было бы большой ошибкой проглядеть «историю коллективного опыта, разрешающего постепенно проблемы, которые ставятся коллективными нуждами»178.

Занятие наукой как особой специальностью вообще возникает довольно поздно. На низком уровне производительных сил древности и даже средневековья занятие наукой не кормило своих субъектов, ею можно было заниматься только между делом, при другой специальности. А фактически очень долго ее культивировали почти исключительно всевозможные маги, чародеи, волшебники, волхвы, кудесники, жрецы и тому подобные профессионалы, промышлявшие чудесами, гаданиями и прочим обманом, дурачившие народ и за этот счет обеспечивавшие себе необходимый досуг для занятий астрологией, алхимией и прочими преднаучными дисциплинами. В руках таких профессионалов, конечно, и чудеса науки могли служить для пущей убедительности их обмана. Но вылупившиеся из скорлупы обмана научные истины оказались сильнее лжи. Из астрологии выросла астрономия, из алхимии — современная химия. Конечно, этот процесс страшно тормозился тем, что даже такие гении научной мысли, как Коперник и Галилей, выпуждены были бесплодно расточать свое время ради хлеба насущного — один в роли провинциального каноника, другой в качестве присяжного составителя астрологических гороскопов, поддерживая таким образом на практике ту самую ложь и суеверие, против которых они столь успешно боролись в теории. К счастью, эти времена уже отошли. Современный уровень производительных сил с каждым десятилетием позволяет уделять все больше ресурсов на научную работу, специализируя на ней все более широкие кадры ученых, способных целиком, без всякого внутреннего разлада, отдаться своему призванию.

Таким образом, и с этой стороны расширенное производство научных идей всецело зиждится на соответствующем росте хозяйственного базиса. Еще яснее станет эта зависимость, если мы обратимся к материальному базису расширенного воспроизводства идей. Стоит лишь оценить те сдвиги в этом отношении, какие дает нам переход от пергамента и папируса к бумажно-древесной массе‘и от ручного письма уставом к ротационной печати с годовой продукцией, уже ныне исчисляемой сотнями миллионов экземпляров ежедневных газет и многими миллиардами книг и брошюр, чтобы понять, чем именно обязана научная мысль хозяйственному прогрессу. Но, конечно, эту связь нельзя мыслить односторонне. В историческом процессе причины и следствия представляют неразрывную цепь, в которой и следствия становятся в свою очередь причинами. Если технический прогресс в области полиграфической и бумажной промышленности или в области производства точных измерительных приборов и целом ряде других революционизирует пауку, то и наука в свою очередь с каждым годом все успешнее революционизирует технику — этот основной костяк народного хозяйства. И если в условиях стихийного роста хозяйства наука очень долго плелась лишь в хвосте за требованиями этой стихии, то в условиях планового хозяйства наука призвана идти уже во главе технического прогресса, самостоятельно выдвигая перед ним все новые задачи.

С указанной точки зрения в условиях СССР научные учреждения уже сейчас включаются как совершенно нераздельная часть в общую систему производственных ячеек страны. Если народное хозяйство в целом рассматривать как единую для всей страны фабрику, то научные учреждения явятся одним из главных подготовительных цехов этой фабрики, обслуживающих своей продукцией все остальные производственные и учебные цехи той же фабрики. В стадии еще не осуществленных идей эта научная продукция, разумеется, является лишь необходимым материалом для дальнейшего производства, но по мере своей материализации в учебных пособиях всякого рода, в добыче ископаемых, открытых геологической разведкой, в технике производства и в тысячах различных товарных ценностей, кристаллизующих в себе элементы этого труда, она совершенно реально повышает не только уровень производительных сил, но и наличное народное богатство страны.

Прямое и самое непосредственное влияние на производительность труда мы наблюдаем в области так называемых прикладных наук и технического изобретательства. Чтобы оценить по достоинству уже достигнутые в эгой области успехи, приведем для иллюстрации некоторые факты и цифры.

Начнем хотя бы с оценки наших успехов в области грузового транспорта. В древности даже весьма большая тяжесть передвигалась исключительно трудом человека. Как видно из сохранившихся изображений, в древней Ассирии и Египте для перевозки больших тяжестей впрягали сотни рабов, которые и передвигали их волоком по земле на санях или катках к месту назначения. Производительность такого египетского труда была очень невелика. Человек на спине может перенести за день груз пуда в 3 верст на 10, на катках или на колесах его полезную работу можно, конечно, оценивать в 2 больше, т. е. около 1 т-км в день, или до 300 т-км в год. Использование конной тяги означало уже значительный скачок производительности, так как лошадь на спине перевозит раз в 6, а на колесах раз в 8 больше человека (в год до 2400 т-км). Но лошадь нужно выкормить, за ней требуется уход, который поглощает еще примерно столько же труда, сколько идет на работу с лошадью. Поэтому конская тяга повышает производительность человека, с учетом этих дополнительных затрат, говоря грубо, не в 8 раз, а всего в 4 раза. При этом уже изобретение столь простой «машипы», как колесная тачка или телега, означало удвоение или даже утроение производительности, ибо па лошади вьюком можно перевезти не свыше 800 т-км в год, а на колесах — втрое- больше.

Изобретение паровоза по сравнению с телегой означало, конечно, целую революцию. Работа Железных дорог уже в царской России за 1913

г. измерялась цифрой в 132 тыс. приведенных т-км в год на одного железнодорожника, т. е. раз в 50 с лишком превышала успешность конной колесной тяги, а в 1931 г. по плану должна была превысить ее более чем в 100 раз. По сравнению же с эпохой древнеегипетского транспорта грузов мы поднялись уже на уровень, раз в 800 превышающий возможности невооруженного человеческого труда.

Чтобы понять зпачение такого достижения, напомним, что в 1931 г. мы только по железным дорогам должны были перевезти 254 млрд. т-км. Если бы мы вздумали пользоваться для этого конпой тягой на телегах, то для этого потребовалось бы привлечь еще свыше 100 млн. рабочих лошадей к тем 20 млн., какие у нас имеются налицо по всей стране, и миллионов 200 рабочих для обслуживания этих лошадей. А если бы мы вздумали заменить работу паровозов людской тягой, то для этого пришлось бы привлечь в СССР до 800 млн. рабочих, что раз в 10 превышает* все наличное население Союза ССР в рабочем возрасте. Между тем фактически у нас всю эту работу успешно выполняет отряд железнодорожников, не превышающий 1 млн. рабочих и даже с учетом обслуживающих транспорт (материалами и прочими услугами) рабочих других отраслей труда — не свыше 1,5 млн. рабочих. Вот чем мы обязаны изобретательности Стефенсона и целой плеяды его последователей.

В промышленности роль творческих научных идей в области применения пара и электричества к энерговооружению труда можно иллюстрировать следующими цифрами. В 1929/30 г. приходо-расходный энергобаланс советской промышленности достигал уже весьма почтенной цифры в 8,91 млрд. квт-ч. Если бы соответствующую механическую работу нам; почему-либо пришлось заменить невооруженным человеческим трудом, то вместо примерно 3 млн. рабочих, занятых у нас индустриальный трудом, нам потребовался бы по меньшей мере 61 млн., т. е. в 20 раз больше. Иными словами, только за ячет технического использования сил пара и электричества мы повысили производительность индустриального труда со времен Ньюкомена и Уатта по меньшей мере раз в 20.

Конечно, в разных отраслях труда эти достижения весьма различны. Наиболее велики они, по-видимому, в таких производствах, как обработка волокна, где все процессы труда уже механизированы и человеку остается, как правило, лишь обслуживать автоматически действующие механизмы. Значительно меньше они там, где человеку самому еще приходится, правда все реже, вмешиваться в производственный процесс е инструментом в руках, например в обработке дерева и металла. И меньше всего они в добывающей промышленности, где успехи техники направлены не столько на экономию труда, сколько на все более полное и экономное использование естественных богатств земной коры по мере их истощения.

В текстильной промышленности производительный эффект изобретательской деятельности человека особенно показателен. У нас и сейчас еще в деревне в ходу ручные веретена и столь примитивные самопрялки и ткацкие станки, какие применялись и 300 лет тому назад. Производительность их хорошо известна. Веретеном деревенская пряха выпрядет за 8 час до 70 г тонкой рубашечной пряжи, на самопрялке — вдвое больше. Но уже изобретение «Дженни» Харгревсом (1768 г.). умножив число одновременно выпрядаемых одним рабочим нитей, повысило производительность труда в этой области раз в 8 против самопрялки. А ныне, когда на наших прядильных фабриках приходится уже по 120 веретен па рабочего и больше, с выработкой на каждом не меньше 80 г пряжи (№ 28) за 8-часовой день, мы на современных мюлях и ватерах можем прясть уже раз в 70 скорей, чем на деревенской самопрялке, и по меньшей мере в 140 раз успешнее ручного труда с веретеном. Ручной ткач давал рубашечной ткани за 8 час. не больше 0,6 м2 весом около 70 г. Механический станок Картрайта (1785 г.), изобретенный полтораста лет назад, повысил производительность ткача в 4, а нынешние машины дают уже у нас за 8 час. на одного рабочего не менее 42 м2 хлопковой ткани весом до 5 кг, т. е. раз в 70 больше ручного ткача.

Выплавка чугуна на первом русском доменном заводе производилась в XVII веке в двух домнах, суточная производительность которых в две плавки не превышала 100—120 пудов на каждую домну, т. е. не больше 2 т за сутки. И это были очень крупные домны для того времени. В Англии даже 100 лет спустя, в XVIII веке, эксплуатировались домны с выплавкой не свыше 5—6 т в неделю, т. е. вдвое меньше русских. Обслуживало тульские домны XVII века человек 10 в смену: один мастер, 2 подмастерья и человек 7 чернорабочих (один руду сыплет, четверо руду носят, двое уголье носят). На каждого человека в смену получалось, значит, пудов 6 чугуна. В 1931 г. у нас работают уже домны с суточной выплавкой в 400 т и выше, до 700 т, т. е. раз в 350 больше первых русских домен, но и обслуживает их много больше народу. А в общем каждый рабочий Юга России давал еще в 1913 г. за смену около 1 т чугуна, т. е. раз в 10 больше, чем три века тому назад. Примерно так же выросла суточная выработка рабочего и в процессе передела чугуна на железо — с 6 до 60 пудов за человеко-день.

Еще меньше прирост производительности в области добычи ископаемых. Не вооруженные наукой и техникой, наши предки вынуждены были довольствоваться только теми крохами естественных богатств, на которые они наталкивались случайно, на самой поверхности земной коры. Так, например, лет 300 тому назад железная руда для первого в России Тульского доменного завода добывалась на глубине всего 6—12 сажен. В каждой яме работали с лучиной по 4 человека и при мощности пласта от 1,5

до 3 аршин и выше добывали без всякой механизации пудов по 25 за день на человека. Теперь наука и техника позволяют открывать и добывать железные ископаемые на глубине в десятки и даже сотни раз больше. И это колоссально расширяет наши производственные возможности. Но производительность рабочего на таких глубинах, даже в условиях значительного энерговооружения труда, в среднем по Союзу ССР едва ли превышает 50 пудов руды в день на человека, т. е. всего раза в два выше нормы XVII века.

Но если в промышленности мы только в отдельных случаях наталкиваемся на столь низкие достижения в области производительности человеческого труда, то сельское хозяйство представляет собой в целом один из наиболее отсталых в этом отношении участков трудового фронта. Наука и техника до последнего времени не располагали почти никакими шансами для успешного проникновения в эту область. Первобытные формы и методы мелкого индивидуального хозяйства, долгий гнет рабства и крепостного права, густая паутина феодальных и полуфеодальных общественных отношений, царивших в этой области чуть ли не до вчерашнего дня, нищета и некультурность трудящихся масс деревни и вообще весь тот «идиотизм деревенской жизни», исстари чуждый городской культуре индустриального труда, о котором говорил уже в свое время К. Маркс, в достаточной степени объясняют отсталость сельского хозяйства.

Буржуазные ученые выдвинули в свое время «учение» об убывающем плодородии земли. Но история земледельческого труда отнюдь его не подтверждает. Конечно, земля выпахивается, если из нее только все берут и ничего не возвращают, но такой идиотизм несвойствен даже самой невежественной деревне. Если бы закон убывающего плодородия бьш верен, то золотой век наивысшей урожайности пришлось бы искать в преданиях старины глубокой. А между тем нам известно совершенно обратное: уже в «Русской Правде» мы находим довольно ясное указание, что средняя урожайность земли в Древней Руси измерялась весьма скромным коэффициентом сам-третей или около того. Лет через 500, по памятникам XVII века, мы определили ее «в самах» коэффициентом 3—3,5. До самого падения крепостного права в 1861 г., т. е. еще лет через 200, урожайность в России безнадежно топталась все на том же уровне — около 3,5 четверти сбора на 1 четверть посева. Но затем освобожденный труд крестьянина из десятилетия в десятилетие заметно повышал плодородие своих полей. Уже за 1861—1879 гг. урожай «в самах» поднялся до 3, 7, за следующее десятилетие — до 3,9, затем — до 4,3 и, наконец, до 5,7, а в СССР он несомненно даже у единоличников не ниже 6, т. е. вдвое выше, чем в Древней Руси.

Очень важно при этом отметить, что в методах производства и в затратах труда на единицу посевной площади за последние два-три века в России, по имеющимся вполне достоверным данным, никаких заметных сдвигов не произошло. В частных хозяйствах 1889 г. на обработку и уборку хлеба с одной десятины затрачивалось ровно столько же дней труда, сколько и в 1642 г. Столько же примерно дней труда на это дело затрачивалось еще и в 1924/25 г. в единоличных крестьянских хозяйствах Советской России тех же районов.

Таким образом, удвоение урожайности на единицу площади за весь этот период имело место не в результате больших затрат труда или какой-нибудь технической революции, а лишь за счет известной его рационализации в способах производства, связанной с повышением процента грамотности и общей культурности освобожденного от крепостной зависимости земледельческого населения.

Если, не гоняясь за особой точностью, принять, что по сравнению с невооруженным сложными машинами трудом докапиталистической эры мы за последние 300 лет повысили в России производительность труда на механическом транспорте раз в 100, в промышленности — раз в 20 и в земледелии — всего в 2 раза, то нетрудно определить и средний уровень подъема производительности по всем указанным отраслям труда, вместе взятым.

Для 1930 г., исходя из того, что в земледелии у нас было занято до- 32 млн. работников, в промышленности — около 3,5 млн., а на транспорте — всего около 1 млн., средний взвешенный прирост производительности труда за 300 лет определялся всего в 6,4 раза, или на 540%. Такой невысокий общий уровень определяется, конечно, прежде всего чрезвычайно большим весом в нашей стране малопроизводительного сельского труда. Индустриализация страны, т. е. перевод все большего числа трудящихся в условия лучше вооруженного индустриального труда, в свете вышеприведенных коэффициентов говорит сама за себя. Каждый индустриальный работник с точки зрения роста наших производительных сил стоит один целого десятка земледельцев.

Очень любопытно было бы проследить во времени изменение общего уровня производительных сил страны под влиянием индустриализации нашего хозяйства в связи с техническим прогрессом в отдельных его отраслях и общим расширением сферы его распространения. Проделать такую работу с необходимой тщательностью довольно трудно.

Однако в отношении вышеназванных трех областей труда, пользуясь имеющимися статистическими данными, мы в грубых чертах получили следующую динамику сводных показателей производительности труда. Если за единицу измерения принять уровень ее в XVII веке, то к падению крепостного права в России этот уровень едва ли поднялся более чем на 0,1. К 1870 г. он может быть принят за 1,3, к 1880 г. — за 1,5. А затем, по уже более надежным данным, его рост выражается следующими цифрами:

1890 г. 1,7 1910 г. 2,9 1926 г. 3,5

1900 г. 2,5 1914 г. 3,5 1930 г. 6,4

Эти цифры показывают, как недавно в сущности наше хозяйство стало на путь решительного прогресса и какое огромное ускорение темпов- его развития выявляется на этом пути за последние годы.

Как известно, человечество существует уже около миллиона лет, но только около 4 тыс. лет назад оно вышло из первобытных условий каменного века, ознакомившись с употреблением металлов. И только около 200 лет назад, с изобретением паровой машины, оно перешло новый решающий рубеж в своем развитии. Нет никакого сомнения, что за последние 200 лет пара и электричества человечество значительно дальше шагнуло по пути подъема своих производительных сил, чем за предшествующие им 4 тыс. лет металлических орудий, и несравненно дальше, чем за весь миллион лет каменных стрел и топоров. Но и эти последние 200 лет являют собой картину все более ускоряющегося движения вперед науки и техники и все более решительных сдвигов в росте производительных сил человечества.

Наша страна, вступившая на этот путь позже других, стала заметно двигаться вперед только каких-нибудь 70 лет назад. Но и из этого недолгого периода роста нужно еще исключить годы мировой войпы и революционной разрухи, из которой мы вышли на довоенный уровень лишь в 1925 т. Однако даже за 5 лет (1926—1930 гг.) мы прошли путь, для которого еще недавно потребовалось бы лет 30.

Конечно, успехами этих лет мы обязаны прежде всего осуществленной у нас социалистической революции, пробудившей к хозяйственному творчеству всю толщу трудящихся масс и тем самым открывшей собой новую эру в истории человечества. Но это творчество масс может быть организовано только в порядке планового хозяйства, сознательно опирающегося на научную мысль и все ее достижепия. Задача плана в этом смысле сводится прежде всего к тому, чтобы возможно более широкие массы трудящихся и возможно скорее приобщались к последним достижениям науки и техники.

Какое прямое и непосредственное влияние на производительность труда оказывает наука даже в тех скромных дозах, какие ограничиваются программой нашей школы-семилетки, можно показать следующими цифрами.

В Госплане была проделана такая работа. Использовав материалы массового обследования рабочих-металлистов, мы выявили такую зависимость между числом лет обучения этих рабочих и их заработком при всех прочих равных условиях возраста, пола и профессионального стажа: металлисты неграмотные зарабатывали в 1929 г. за день 3 р. 21 к.; грамотные — с одним годом обучения — зарабатывали уже 3 р. 96 к. в день, т. е. на 24% больше; четырехлетка повысила этот заработок до 4 р. 53 к., т. е. на 42%, а семилетка — до 5 р. 36 к., т. е. на 67% против неграмотных рабочих того же возраста и стажа.

Почему школа так повышает заработок? Очевидно, только потому, что побывавший в школе рабочий лучше соображает, более умело использует свои силы и потому повышает качество и производительность своей работы. При господстве у нас сдельщины всякое повышение производительности дает, конечно, соответствующее повышение и общей продукции страны, и заработка рабочих. Народный доход СССР за 1930 г. достигал уже около 36 млрд. руб.; значит, каждый процент повышения производительности труда означает возрастание народного дохода в неизменных ценах на 360 млн. руб. При этих условиях нетрудно оценить, какое огромное хозяйственное значение для СССР имеют такие факты, как ликвидация неграмотности, всеобщее обязательное обучение, фабрично-заводская семилетка и прочие мероприятия Советской власти, обеспечивающие повышение народного дохода на целые десятки процентов. Конечно, такие мероприятия тоже стоят больших денег и огромных затрат труда. Но каждый рубль, затраченный на обучение, скажем, в семилетке, по нашим расчетам, повышает народный доход страны минимум на 6 руб. в год. Таким образом, овчинка стоит выделки.

Но неизмеримо больше дает нам плановое применение науки к технической реконструкции нашего хозяйства. Мы уже видели выше, что наиболее отсталым участком нашего трудового фронта до последних лет было распыленное в единоличном владении карликовое крестьянское хозяйство. Плановое использование науки с применением высокой современной техники в таких хозяйствах в сколько-нибудь крупных масштабах было бы совершенно неосуществимо. Но за какие-нибудь пару лет в нашей деревне в связи с совершенно невиданными в мировой истории успехами коллективизации создана новая, социалистическая база для столь же небывалых достижений в области технической реконструкции сельского хозяйства.

На сельскохозяйственном фронте, в условиях обобществленного крупного хозяйства, возможности применения науки почти безграничны. Здесь задача догнать и перегнать наиболее развитые страны капиталистического Запада крайне облегчается тем, что мы сразу можем пойти к этой цели совершенно своеобразными, и притом кратчайшими, путями.

Опыт Запада уже показал нам, что в этой области, даже в условиях частнокапиталистического хозяйства, может дать рациональная обработка земли с применением искусственных удобрений и прочих требований агрономической науки. Если у нас урожай зерновых колеблется около 8

ц на 1 га посева, то в Германии он еще лет 150 тому назад достиг этого уровня, а затем благодаря применению научных идей Либиха, Гельригеля и других ученых он в среднем уже раза в 3 превысил этот уровень. В Голландии и Бельгии урожайность зерновых еще выше (в среднем до 28 ц с 1 га), а в годы высоких урожаев достигает и 40— 50 ц с 1 га.

Для достижения таких успехов, требующих при современном состоянии агрономии только мощного развития химической промышленности и известного повышения культурного уровня нашей деревни, при наших темпах индустриализации нам вместо 150 лет понадобятся, конечно, гораздо более краткие сроки. Но возможное утроение или учетверение плодородия нашей почвы западноевропейскими методами интенсификации земледелия еще не означает такого же повышения производительности труда, ибо помимо усиления удобрений для него требуется и улучшенная обработка земли, т. е. в условиях мелкого единоличного хозяйства огромные дополнительные затраты живого труда на единицу площади. Именно в связи с этими повышающимися затратами труда на смену обанкротившемуся «закону» убывающего плодородия почвы возникла новейшая его буржуазная версия, так называемый «закон» убывающей эффективности последовательных затрат на единицу площади в земледелии.

В условиях нашего крупного коллективного земледелия с машинно- тракторными станциями, с широкой механизацией человеческого труда и этот мнимый «закон» лишается всякого правдоподобия. Дополнительные затраты по улучшению обработки почвы, удобрению и пр., которые требуются для повышения урожайности при неподвижной технике труда, при наших темпах механизации земледелия совершенно исчезают, теряясь в той огромной экономии труда, какую нам обеспечивают тракторная тяга, уборка комбайнами и тому подобные новые методы машинной техники.

Чтобы иллюстрировать это фактами, приведем следующий расчет. В единоличном хозяйстве ЦЧО при крестьянской технике труда на 1 га зернового посева фактически расходуется из расчета на 8-часовой день 33,8 дня труда и 16,9 дня конной тяги. В то же время по действующим нормам Колхозцентра при машинной технике для того же объема работ потребовалось бы только 1,8 дня живого труда при 18 днях механической тяги. Говоря иначе, за счет повышения энерговооруженности земледельческого труда раз в 19 производительность его повышается минимум в 18

раз. Мы говорим «минимум», ибо нормы Колхозцентра, как показал опыт, выполняются на практике с превышением против первоначальных расчетов. При этом тракторная пахота снижает затраты живого труда против конной в 15 раз, тракторный сев — в 25 раз против ручного, а уборка комбайнами снижает их даже в 89 раз против обычных затрат труда в крестьянском хозяйстве. Правда, вышеуказанная экономия в земледельческом труде возможна лишь за счет дополнительных затрат труда в машиностроении и других отраслях промышленности. Но если даже подсчитать и эти затраты, то эффективность механизации сельского хозяйства с точки зрения подъема производительных сил страны окажется все же очень значительной.

Из опыта наших совхозов известно, что содержание конной тяги из расчета на один коне-день обходится, включая амортизацию, не менее 1 р. 25 к., а в трудовом выражении это соответствует примерно одному человеко-дню труда. Тракторная же тяга в тех же совхозах из расчета на 1 сило-день, тоже со включением всех затрат на горючее, ремонт и амортизацию, но без оплаты тракториста, стоит нам раза в 2 дешевле. Пользуясь этими соотношениями, нетрудно рассчитать, что общая сумма затрат на 1 га посева при старой технике, включая конную тягу, эквивалентна примерно 50 трудодням, а после механизации она падает даже с учетом трудовой стоимости тракторной тяги всего до 10—11 трудодней, т. е. минимум в 4—5 раз.

Иными словами, даже на столь отсталом участке нашего трудового фронта, как сельское хозяйство, опираясь на плановое пспользование науки и техники, мы можем в кратчайший срок повысить производительность труда по меньшей мере в 2 раза, в то время как прежняя динамика стихийного самотека для удвоения этого уровня требовала сотен лет. Но задача эта нелегкая.

Вот каковы перспективы, которые нам должен обеспечить союз науки и труда в первой социалистической Республике Советов. Как осуществить эти перспективы с наименьшими затратами времени п труда — это задача хозяйственного плана, над которым теперь работают не только специально плановые, но и вообще все научно-исследовательские силы страны. К науке обращено теперь самое напряженное внимание широких масс.

Перед ней поставлена вполне конкретная задача.

Слово за наукой! 3.

<< | >>
Источник: С.Г. СТРУМИЛИН. ПРОБЛЕМЫ ЭКОНОМИК ТРУДА / М.: Наука. - 472 с.. 1982

Еще по теме Наука и производительность труда177:

  1. Наука и производительность труда177
- Регулирование и развитие инновационной деятельности - Антикризисное управление - Аудит - Банковское дело - Бизнес-курс MBA - Биржевая торговля - Бухгалтерский и финансовый учет - Бухучет в отраслях экономики - Бюджетная система - Государственное регулирование экономики - Государственные и муниципальные финансы - Инновации - Институциональная экономика - Информационные системы в экономике - Исследования в экономике - История экономики - Коммерческая деятельность предприятия - Лизинг - Логистика - Макроэкономика - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги - Оценка и оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Прогнозирование социально-экономических процессов - Региональная экономика - Сетевая экономика - Статистика - Страхование - Транспортное право - Управление затратами - Управление финасами - Финансовый анализ - Финансовый менеджмент - Финансы и кредит - Экономика в отрасли - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая теория - Экономический анализ -
Яндекс.Метрика