<<
>>

«Семиотические» деньги виртуальной глобальной экономики постмодерна: «холодное» средство коммуникации

Далее делается еще один шаг на пути превращения денег из «символических», т.е. являющихся знаками рынка, в деньги «семиотические», деньги-символы, деньги-симулякры, не отражающие даже меновой стоимости и «освобождающиеся» даже от самого рынка, перестающие быть его опосредующей абстракцией.
Как подчеркивает Ж. Бодрийяр, в глобализирующемся обществе постмодерна деньги в качестве симулякра не отягощены никакими сообщениями, денежный знак освобождается от «архаической обязанности» нечто означать82. Так, деньги становятся сами по себе сообщением и обмениваются сами на себя. Финансовые потоки становятся самодостаточной реальностью, виртуальной экономикой, за которой не стоят процессы, происходящие в реальных секторах: «Этот процесс — сам по себе и сам для себя. Он не ориентируется больше ни на потребности, ни на прибыль. Он представляет собой не ускорение производительности, а структурную инфляцию знаков производства, вза- имоподмену и убегание вперед любых знаков, включая, разумеется, денежные знаки»83. Эта фаза освобождения денег от реальной экономики окончательно завершается после отказа от золотого эталона (в 1971 г.) как последней формы устойчивости и репрезентативности валюты и перехода к «плавающим курсам», не связанным никакими реальными эквивалентами и свободным для ничем не ограниченной игры по собственным правилам. Деньги отныне могут самовоспроизво- диться и умножаться независимо от хозяйственной реальности. Финансовая игра — это просто игра цифр, знаков, слов. Из всех знаков, обращающихся в фазе экономического роста, деньги обращаются быстрее всего и не соизмеримы ни с чем другим84. Виртуальная, по существу симуляционная, экономика финансов приобретает особую роль в современном глобальном мире, освобождаясь и от рыночного обмена. По подсчетам французского исследователя Р. Пассе, общий объем чисто спекулятивных валютных сделок составляет 1300 млрд долл.
в день, что в пятьдесят раз превышает суммы торговых обменов и почти равно совокупным валютным резервам всех нацио- *2 Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. — М.: Добросвет, 2000. — С. 52. м Там же. — С. 74. нальных банков мира, составляющим 1500 млрд долл.81. Игра плавающего курса международной спекулятивной валюты способна обрушить любую реальную экономическую сферу и любую национальную экономику («дефолты» азиатских валют, российского рубля в 1990-х годах). Таким образом, семиотические деньги, окончательно утратившие связь с реальной экономикой и реальным потреблением, превращаются в универсальный код, замкнутый на самого себя. По определению У. Эко, код — это структура, представленная в виде модели, выступающая как основополагающее правило при формировании ряда конкретных сообщений, которые именно благодаря этому и обретают способность быть сообщаемыми. При этом «все коды могут быть сопоставлены между собой на базе общего кода, более простого и всеобъемлющего»82. В обществе постмодерна виртуальные деньги превращаются в код, являющийся той самой всеобъемлющей основой, благодаря которой могут быть сопоставлены все остальные коммуникативные коды. При этом чем универсальнее является код, тем менее он содержателен. Когда деньги носят множественный, специализированный характер, они связаны с реальными экономическими процессами — производственными, рыночными, платежными, и они означают реальную ситуацию в экономике и в обществе, несут содержательную информацию о них. Когда символические деньги рыночного обмена утрачивают все содержательные параметры, кроме меновой стоимости, они несут информацию лишь о рыночном обмене. Такая информация односторонняя и упрощает, сводит к одному-единственному рыночному параметру все многообразие социальных оценок. Ho постмодернистские виртуальные деньги-код не являются означающим даже для рыночного обмена! В качестве универсального всепроникающего кода они освобождаются от любых экономических, социальных, культурных и прочих означаемых, одновременно становясь универсальной основой любой коммуникации: «Да, все идет к тому, чтобы быть “вложено в дело”, захвачено и поглощено сферой ценности, причем понимаемой не как рыночная стоимость, а, скорее, как математическая величина, — т.е.
оно должно быть не мобилизовано ради производства, а зарегистрировано, приписано к некоторой рубрике, вовлечено в игру операциональных переменных, должно стать не столько производительной силой, сколько фигурой на шахматной доске кода, подчиняясь общим для всех правилам игры»83. Когда критики рынка говорят о его тотальном проникновении во все сферы социальных, культурных, политических и прочих отношений и разрушительном воздействии на них, все-таки следует отличать рыночные, меновые эквиваленты специфических ценностей от их универсальной кодировки в парадигме постмодерна, которая не имеет даже меновой логики рынка, поскольку ее знаки лишены вообще какой бы то ни было референции. Превращение экономики в код, игру симулякров связано с революцией как в самой экономике, так и в сознании людей. Бодрийяр указывает, что эта революция связана с тем, что открытые ранее законы и категории утрачивают прежнее значение в фундаментальном смысле: происходит отрыв знаков и символов от реальности — от того, что они в действительности обозначают и символизируют. В результате “освободившийся” от груза реальности знак начинает “жить собственной жизнью”, соотносясь лишь с другими такими же пустыми знаками, а не с реальными хозяйственными процессами: “Избавившись от “архаической” обязанности нечто обозначать, он (знак — Н.З.) наконец освобождается для структурной, т.е. комбинаторной игры по правилу полной неразличимости и недетерминированности, сменяющему собой прежнее правило детерминированной эквивалентности. То же происходит и на уровне производительной силы и процесса производства: уничтожение всякой целевой установки производства позволяет ему функционировать как код, а денежному знаку — пуститься, например, в ничем не ограниченные спекуляции, без всякой привязки к производственным реалиям и даже к золотому запасу”84. Закон стоимости, который в классической политэкономии описывал рыночный обмен товаров, обладающих меновой и потребительной стоимостью, т.е. практической полезностью, прагматической ценностью, в обществе постмодерна, по мнению Бодрийяра, заменяется структурной игрой ценностей, которые более не предназначены удовлетворять реальные потребности людей, а становятся самодостаточными.
Производство функционирует уже не ради того, чтобы обеспечивать общество необходимыми материальными благами, повышать его адаптированность к среде (как считали функционалисты), не под влиянием высших духовных смысложизненных ценностей и даже не ради “дурной бесконечности” прибыли как таковой (как считали М. Вебер и В. Змобарт), а подчиняясь единственно внутренней логике “кода”, которому уподобляется экономическая жизнь в целом. Этим уподоблением коду экономическая жизнь эпохи постмодерна отличается от всех других эпох: она уже не имеет какой-либо детерминации вне себя самой, а ориентирована исключительно на внутренние процессы, подобно кодам, знаки в которых соотносятся лишь друг с другом, а не с реальностью. В марксистском анализе экономический базис порождал и регулировал определенные общественные отношения, а в веберианском — культурные ценности стояли у истоков разных исторических форм хозяйствования. В постмодернистском анализе современности Бо- дрийяра речь идет лишь о симуляционных отношениях, когда “все знаки обмениваются друг на друга, но не обмениваются больше ни на что реальное”85. В контексте глобальной виртуальной финансовой экономики постмодерна, по наблюдениям Ж. Бодрийяра, вложение крупными корпорациями средств в развитие культуры, науки, образования означает не столько ценность этих областей в реальном, содержательном или рыночном меновом смысле, сколько сознательное инвестирование в систему универсальной кодировки, опутывающей все сферы жизни общества и закрепляющей универсальное господство капитала как кода86. Один из важнейших парадоксов постмодерна, на который указывает Бодрийяр, в том, что с концом производства, с утратой им социальной и любой другой детерминации, оно вступает в стадию невиданного ранее экономического роста. У его истоков — кейнсианская революция, превратившая потребление из ограниченного и подчиненного производству в равную ему по значимости сферу. Потребление превратилось в способ поддержания производства, управляемый и моделируемый в соответствии с чисто экономической, а не практической, социальной, человеческой необходимостью. Человек отныне потребляет не то, что ему нужно, а то, что предлагается, точнее, агрессивно навязывается. Производитель предлагает не то, что нужно потребителю, а то, что ему выгодно производить. С этого момента и замкнулся круг, превративший социально детерминированное хозяйство в имманентно детерминированную экономику, безразличную к социальным задачам. Замкнутость производства и потребления друг на друга, их взаимная обусловленность и обеспечила постоянство экономического роста, который в наши дни “оставляет далеко позади традиционные задачи производства и потребления. Этот процесс — сам по себе и сам для себя. Он не ориентируется больше ни на потребности, ни на прибыль. Он представляет собой не ускорение производительности, а структурную инфляцию знаков производства, взаимоподмену и убегание вперед любых знаков, включая, разумеется, денежные знаки... Задачей становится производить что угодно, по принципу реинвестирования любой ценой (вне зависимости от нормы прибавочной стоимости)”87. Самодостаточность экономического роста ведет к тому, что в масштабах человечества он не означает реального хозяйственного прогресса, повышения уровня и качества жизни людей, уменьшения бедности, безработицы, сокращения разрыва между доходами бедных и богатых. Важнейшее последствие этого виртуального экономического роста, не связанного напрямую с прогрессом, выделение двух сфер экономики постмодерна — реального производства и виртуальной экономики финансов. В этой последней происходит экономический рост, на фоне которого реальное производство может как развиваться прогрессивно, так и деградировать. Аналогично, Ж. Бодрийяр констатирует наличие у символических денег рынка «установленной Соссюром гомологии между трудом и означаемым, с одной стороны, и зарплатой и означающим, с другой»88, которая утрачивается семиотическими деньгами, ставшими пустым, симулятивным знаком в глобальном обществе постмодерна. Заработная плата уже не означает реальную стоимость труда, и в силу этого утрачивает смысл и вопрос о ее адекватности. Зарплата становится, по мнению Ж. Бодрийяра, лишь знаком, означающим не реальный вклад в экономику, а причастность к ее универсальному коду. Ни работники, ни предприниматели, ни общество в условиях постмодерна уже не готовы увидеть реальное соответствие между прибылью и зарплатой, с одной стороны, и требованиями рыночной конъюнктуры или реальной полезностью вклада в экономику, с другой. Поэтому и требование справедливой зарплаты, соответствующей реальному вкладу в экономику или любую другую сферу деятельности, сменяется на требование максимальной зарплаты (максимального дохода). Стремление к максимальному, ничем не детерминированному, не оправданному, доходу захватывает все общество и вызывает все меньше критики. К. Маркс, рассуждая о деньгах рынка, отмечал, что размеры заработной платы фактически не изменяют символической сути самой заработной платы: как бы велика ни была зарплата, она все равно означает реальную продажу рабочей силы, ее отчуждение капиталом, и, таким образом, означает существование частной собственности и эксплуатации труда89. Ж. Бодрийяр подчеркивает семиотическую тождественность для общества постмодерна зарплаты и пособия по безработице, которое означает теперь не труд, который приравнивается к не-труду, а знак универсального кода, в равной степени отмечающего оба эти состояния человека: «при любых обстоятельствах вам подыщут подходящее место, персонализированный job — а нет, так назначат пособие по безработице, рассчитанное по вашим личным параметрам; как бы то ни было, вас уже не оставят, главное, чтобы каждый являлся окончанием целой сети, окончанием ничтожно малым, но все же включенным в сеть, — ни в коем случае не нечленораздельным криком, но языковым элементом, появляющимся на выходе всей структурной сети языка»90. С утратой реального означаемого у денег постепенно исчезает и представление о «праведных» и «неправедных» способах их зарабатывания. Для денег рынка еще имела смысл известная циничная сентенция «если ты такой умный, то почему ты бедный?», поскольку подразумевалось, что количество денег еще может означать определенные качества субъекта — те, которые позволяют адаптироваться и преуспевать на рынке. В контексте постмодернистского подхода количество денег уже не означает ничего, кроме себя самого. Деньги оказываются не просто вовлеченными во всеобъемлющую постмодернистскую игру знаками и смыслами, дискурсами и текстами, но составляют ее коммуникационную основу. «Семиотические» деньги превращаются в «холодное» средство коммуникации, не несущее содержательной информации. Ж. Бодрийяр отмечает: «“Hot money” — так называют евродоллары, очевидно, как раз для того, чтобы обозначить эту свистопляску денежных знаков. Ho точнее было бы сказать, что нынешние деньги стали “cool” — в том смысле, в каком этот термин означает (у Ma- клюена и Рисмена) интенсивную, но безаффектную соотнесенность элементов, игру, питающуюся исключительно правилами игры, доходящей до конца взаимоподстановкой элементов... “Coolness” — это чистая игра дискурсивных смыслов, подстановок на письме, это непринужденная дистантность игры, которая по сути сводится к одним лишь цифрам, знакам и словам, это всемогущество операциональной симуляции. Пока остается какая-то доля аффекта и референции, мы еще на стадии hot. Пока еще остается какое-то сообщение, мы еще на стадии hot. Когда же сообщением становится само средство коммуникации, мы вступаем в эру cool. Именно это и происходит с деньгами»91. Согласно концепции М. Маклюена, «холодное» средство коммуникации характеризуется «высокой степенью участия аудитории, или достраивания ею недостающего»92, оно ориентирует участников коммуникации на импровизацию. Когда деньги «горячие», как, например, архаичные деньги (которые уже самой своей формой ориентированы на конкретные социальные отношения), они несут совершенно определенную информацию и не нуждаются в дополнительной интерпретации. Универсальные деньги-символы кода в контексте сложных и специфичных социальных взаимодействий могут подвергаться произвольной интерпретации. 3.3.
<< | >>
Источник: Зарубина Н.Н.. Деньги как социокультурный феномен Монография. 2011

Еще по теме «Семиотические» деньги виртуальной глобальной экономики постмодерна: «холодное» средство коммуникации:

  1. «Семиотические» деньги виртуальной глобальной экономики постмодерна: «холодное» средство коммуникации
Яндекс.Метрика