<<
>>

Постмодернистский миф денег в современной российской культуре

Мифология денег начала XXI в. по своей социосемантической сути является не только буржуазной мифологией, призванной закреплять рыночный тип социально-экономических отношений как само собой разумеющийся и формировать соответствующие ему стереотипы поведения и сознания.
Она означает новые смыслы и функции денег, которые приобретаются ими в условиях новых социально- экономических и коммуникационных реалий, прежде всего интенсивного развития виртуальной экономики финансов и денег- симулякров, оторванных как от реального хозяйства, так и от рынка с присущими ему критериями эффективности и рациональности. В постсоветской России формирование современной мифологии денег совпало со спонтанными социально-экономическими трансформациями, наложившимися на общемировые процессы постмодернизации и глобализации. Поэтому российская мифология денег представляется особенно интересной: она одновременно и фиксирует царящий в культуре и обществе хаос, и формирует миф, претендующий на привнесение в него единого символического кода. В современном обществе деньги из опосредствующей абстракции рыночного обмена все больше становятся всеобщей формой коммуникации, кодом кодов, вследствие своей универсальности и абстрактности теряющим реальный смысл. Деньги рынка означали эффективность, конкурентоспособность и прочие атрибуты рыночного порядка хозяйствования, распространяемого практически на все сферы жизни общества. Деньги эпохи постмодерна превращаются в пустой знак, которому можно приписать любые означаемые и означающие, поскольку он, вследствие этой универсальности, не несет никакого конкретного содержания. Они могут, не вызывая логических и смысловых противоречий, иметь совершенно противоположные означаемые: рост экономики, создание и движение реальных ценностей, инновационный бизнес, внедрение передовых достижений науки и технологии, — или деструктивные для реальной экономики виртуальные финансовые игры, развал производств, наркобизнес, преступные силовые акции и т.
д. Таким образом, деньги оказываются не привычными для рыночного общества знаками подлинной реальности экономического роста, а означают лишь реальность денег. Как утверждал Ж. Бодрийяр, экономика постмодерна производит замкнутый на самого себя код, а деньги оказываются пустыми знаками в том смысле, что не находятся ни в каком соответствии ни с реальной экономикой производства, ни даже с рыночным обращением125. Культовый российский писатель-постмодернист В.О. Пелевин, больше и лучше других раскрывший постмодернистскую мифологию денег в современной русской культуре, пишет о том, что все социальные, культурные и прочие явления, которые традиционно воспринимаются как знаки экономического роста, ныне при всей их очевидности означают лишь его иллюзию: «В Москве строят небоскребы, съедают тонны суши и вчиняют миллиардные иски. Ho этот бум имеет мало отношения к экономике». А к чему он имеет отношение? К потокам денег: «Просто сюда со всей России стекаются деньги и немного увлажняют здешнюю жизнь перед уходом в оффшорное гиперпространство»126. В контексте буржуазного мифа деньги были знаком всех вещей, отношений и связей, которые за них можно приобрести, универсальным масштабом и эквивалентом для соотнесения всех ценностей. К. Маркс писал: «Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила... Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отталкивающая сила, сводится на нет деньгами...»127. Семантика постмодернистского мифа денег иная: здесь уже не деньги являются символом всех возможностей, а, наоборот, — все социокультурные явления и процессы символизируют деньги. Как отмечает Jl.К. Салиева, в произведениях В. Пелевина «панораме жизни соответствует целая система символов, содержанием которых являются деньги. Деньги — содержание всего. В этой системе все, что составляет человека и его культуру, является символом денег»128. Даже первичные, витальные импульсы человека оказываются не самодостаточными, а предстают как символы денег: «...секс все чаще оказывается привлекательным потому, что символизирует жизненную энергию, которая может быть трансформирована в деньги, — а не наоборот»129.
В современном обществе все цели, все действия имеют в качестве универсального кода, позволяющего их интерпретировать в качестве социально значимых, именно деньги: «любой имидж имеет четкое денежное выражение. Если даже он подчеркнуто некоммерческий, то сразу возникает вопрос, насколько коммерчески ценен такой тип некоммерциализи- рованности. Отсюда и знакомое любому чувство, что все упирается в деньги. И действительно, все упирается в деньги — потому что деньги давно уперлись сами в себя, а остальное запрещено»130. В современной российской мифологии денег их универсальная символическая природа нередко интерпретируется в привычных и понятных постсоветскому человеку материалистических терминах, и тогда деньги описываются как, по выражению В. Пелевина, «субстанция, из которой состоит мир»131, своего рода первоматерия или первоэнергия. Они же определяют и законы Вселенной, превратившись в ее универсальную модель со своими специфическими законами. Сформировавшийся еще в период зрелого рыночного общества во второй половине XIX в. миф денег-божества, основанный на представлениях о господстве денег и рынка над обществом, в эпоху постмодерна, когда деньги утратили референтов в экономической реальности, трансформировались в миф денег-стихии, самостоятельной энергетической сущности, которая существует автономно от человека. Ho между монотеистической мифологемой Божества, к которому ведет рациональное спасение, и мифологемой стихии-первоматерии (-первоэнергии) существует принципиальная разница: к Богу можно прийти и обрести спасение, подчиняясь его заветам, т.е. рациональным принципам мирового порядка, доведенным до сведения людей. Тогда деньги рынка в качестве буржуазного мифа действительно, как подчеркивал Р. Барт, означают стабильность существующего порядка. А мифологема стихии предполагает господство внешней силы, неопределенность, игру случайностей, которую невозможно познать и рационально освоить, но лишь «предугадать», «задобрить» или подчинить себе с помощью иррациональных харизматических свойств личности и использования особой магии.
Поэтому, согласно современному мифу, человек способен управлять стихией денег, но не только и не столько рациональными способами управления рынком, а, скорее, с помощью иррационального магического воздействия. Ритуалы по привлечению денег являются одним из важнейших элементов современных городских магических практик, рассматривающих деньги как некую «тонкую энергию», на которую с помощью обряда можно воздействовать, привлечь или отпугнуть, которая способна отмечать избранных или избегать «проклятых». Работа одного из самых известных финансистов и биржевых игроков Дж. Сороса названа им «Алхимия финансов», что подчеркивает мифологические и мистические метафоры виртуальных финансовых игр, в процессе которых колоссальные суммы денег перемещаются, повинуясь не строгой рациональности рынка, не экономической целесообразности, а внера- циональным принципам удачи, успеха и поражения. Эта игра сродни алхимическому воздействию на неблагородные металлы. Из них с помощью высших, или, если вспомнить западноевропейскую мифологию, инфернальных, сил получается золото. Современный человек, считая рациональные рыночные практики недостаточными и не надеясь более на свои силы в научно обоснованном управлении производством или финансовыми потоками, стремится «привлечь тонкую энергию денег посредством использования магических зеркал и пентаклей, сакральных талисманов и символов»132. В эпоху виртуальной финансовой экономики буржуазный миф заработанных денег все больше вытесняется мифом денег-выигрыша. У денег виртуальной экономики финансов нет референтов в виде эффективных рыночных и производственных практик и реального хозяйственного роста. Поэтому они могут означать любые практики, и наиболее привлекательными, естественно, оказываются самые быстрые и простые, а отнюдь не те, которые связаны с длительными и обременительными усилиями. Недаром здесь один из наиболее привлекательных способов обогащения — биржевая игра на курсах ценных бумаг и валют. Даже осторожного обывателя привлекают возможности «быстро освоить» принципы этой игры с помощью множащихся мастер-классов, открытых семинаров и т.п. Их реклама висит практически в каждом вагоне московского метро. Игровая, случайная, необъяснимая рационально динамика успеха и проигрыша является столь же необходимым атрибутом современного порядка вещей, как строгая рациональность и тотальная исчислимость в модернистском мире классического рынка. Трансформация буржуазного мифа денег как знака упорядоченности всех практик и рыночной эффективности связана с возникновением в современных условиях нового типа рациональности, названного С.А. Кравченко «играизацией», отражающей нелинейную динамику общества133. Замена буржуазного рыночного мифа денег-божества постмодернистским мифом денег-стихии приводит к их окончательному выведению из поля действия моральных оценок. В рамках буржуазного мифа еще присутствовали ценностные суждения относительно денег: они воспринимались как символы незыблемого рационального порядка, принятие или отрицание которого вело к отождествлению денег, соответственно, с благом или со злом. Стихия (в отличие от порядка) связана с природными, космическими, а не социальными и культурными явлениями, и поэтому сама по себе находится вне моральных оценок, вне добра и зла, хотя может порождать и то, и другое. В этом находит отражение такое отличие постмодернистской культуры от культуры модерна, как отсутствие единого нравственного стандарта, универсальных нравственных абстракций и как следствие — арочной морали. Оценка любого явления становится контекстуальной, сиюминутной, зависимой как от внешних обстоятельств, так и от их интерпретации субъектом. Таким образом, происходит возврат к домодернистскому, добуржуазному ценностному релятивизму, который еще М. Вебер противопоставлял «сквозной рационализации» образа жизни на основе универсальных нравственных абстракций. He случайно постмодернистский миф на новом уровне обращается к старому мифу денег-распада, разложения. И тут получает актуализацию аналогия денег и нефти, которая не только является вполне реальным источником самых крупных в современной России состояний, но и прямо представляет собой продукт распада животных и растений, населявших Землю миллионы лет назад. Подобно тому, как нефть является продуктом распада живых существ, деньги интерпретируются как «остающаяся от людей нефть», т.е. форма, в которой вложенная в труд жизненная сила людей существует после их смерти: «Плезиозавр, плескавшийся в море там, где ныне раскинулась Аравийская пустыня, сгорает в моторе японской «Хонды». Жизнь шахтера-стахановца тикает в бриллиантовых часах «Картье» или пенится в бутылке «Дом Периньон», распиваемой на Рублевском шоссе»134. В романе В. Пелевина «Священная книга оборотня» благостный миф о Денежном Дереве, плодоносящем на Поле Чудес в Стране Дураков, трансформируется в инфернальную и одновременно сакральную символику нефтяного фонтана, бьющего из самой плоти земли, а возможно, и из самой преисподней, но, в то же время, подобного и библейскому символу Бога и Его воли: «Нет, не так выглядит Денежное Дерево, как думали легкомысленные беллетристы прошлого века. Оно не плодоносит на Поле Чудес золотыми дукатами. Оно прорастает сквозь корку вечной мерзлоты пылающим нефтяным фонтаном, горящим кустом вроде того, что говорил с Моисеем»135. То есть именно нефтяной фонтан, метафора денег, является Богом, дающим Завет, по которому надлежит жить современному человеку. О чем свидетельствует возникновение постмодернистского мифа денег в дополнение к модернистскому? Способен ли он вернуть единство восприятия распадающемуся мирозданию, проникнутому иррациональной игрой случая? Существует ли универсальный метаязык и миф, с помощью которого можно было бы его описать? Каждая из автономных и самодостаточных сфер создает свои собственные семиозисы, среди которых нет доминирующего. Поэтому речь идет скорее о варианте кода, на основе которого можно расшифровывать это многообразие. Современный миф денег (в отличие от буржуазного рыночного) не утверждает порядок мироздания, связанный с вполне реальным социально-экономическим устройством и описываемый конкретным метаязыком. В чрезвычайно сложной, принципиально неоднозначной, не имеющей ни ценностных, ни нравственных и эстетических, ни семантических метаязыковых доминант реальности постмодерна, он утверждает наличие не порядка в рациональном модернистском смысле этого слова, а кода, способного служить общей основой для прочтения и интерпретации — а не упорядочения или объяснения! — этого разнообразия. Причем этот код не является единственным наиболее общим. Он один из многих, но лишь наиболее откровенно «претендует» на универсальность. Единственным же он не может быть потому, что в современном мире сосуществуют разные типы обществ, и большинство не достигли стадии глобализации. Даже в тех, которые ее достигли, не все социальные группы и сектора хозяйства находятся на этом уровне. В современном мире сохраняются и в обозримом будущем не исчезнет большой объем семиозисов, социальных и культурных отношений, не затронутых мифологией денег. 5.
<< | >>
Источник: Зарубина Н.Н.. Деньги как социокультурный феномен Монография. 2011

Еще по теме Постмодернистский миф денег в современной российской культуре:

  1. 3.3. Институциальные основания формирования способности произвольного действия индивидов в инновационном обществе
  2. МАЛОЕ ИННОВАЦИОННОЕ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВО С ПОЗИЦИЙ СОЦИОКУЛЬТУРНОГО ПОДХОДА (вместо заключения)
  3. Интерпретации «холодных» денег на микроуровне социальной коммуникации
  4. Постмодернистский миф денег в современной российской культуре
  5. Виртуальное пространство и сетевые коммуникации
Яндекс.Метрика