<<
>>

Деньги как фактор дезинтеграции и катализатор отчуждения

Будучи фактором установления универсальных социальных связей в обществе модерна взамен традиционного партикуляризма, деньги, объединяя людей и создавая новые условия их интеграции, послужили и новым фактором отчуждения.
В традиционных общностях деньги еще ограничивались сферой рыночной торговли, небольшой относительно массива натурального обмена и погруженной в межличностные связи. Традиционные общества всеми силами стремились ограничить распространение рыночных отношений и власти денег. Интересна точка зрения К. По- ланьи, утверждавшего, что сосредоточение торговли в городах и в особых ярмарочных пространствах объясняется не просто практическим удобством, но самосохранением общества, ставящего преграду распространению товарно-денежных отношений в самое свое сердце — в сельскую общину25. Советское общество и вообще социалистический строй можно рассматривать как попытку искусственно «законсервировать» дорыночные отношения, хотя и не на традиционной межличностной, а на идеологической основе. Однако деньги проникали через все искусственные преграды, незаметно подменяя прежние ценности и разрушая социальные отношения и традиционные хозяйственные уклады изнутри. Утверждаясь в качестве универсальной ценности и универсального способа связи между людьми, деньги отчуждают социальные отношения, приводя их к безличному, «вещному» типу. Вторгаясь в различные социальные сферы, деньги не регулируют их в соответствии с их природой и внутренней логикой, а подчиняют собственной логике, уничтожающей их специфику: если в основе отношений между мужчиной и женщиной лежит рациональный расчет, то это будет все, что угодно, но только не любовь; если действие государственного служащего мотивированы не долгом, а выгодой, это коррупция, если родители вместо того, чтобы воспитывать ребенка, будут давать ему вволю денег, они вырастят асоциального типа, и т.д. Механизм воздействия денег на социальные отношения в общем виде можно описать как редукцию качественного своеобразия социальных и культурных отношений и связей к количественным и обезличенным.
К этим выводам пришли в свое время К. Маркс и Г. Зим- мель26. В последние годы этой точке зрения противопоставляется позиция американской исследовательницы В. Зелизер, предлагающей концепцию «множественных денег», состоящую в том, что «деньги, используемые для рациональных инструментальных актов обмена, не свободны от социальных ограничений. Это лишь особый тип социально формируемых денег, который подвергается воздействию соответствующих сетей социальных отношений и своего собственного набора ценностей и норм»27. Предложенная Зелизер социальная классификация «множественных денег» по их источнику и целевому предназначению (это отложено на отпуск, а это — на покупку мебели; эта сумма получена в подарок, эта — заработана, а эта — украдена...) лишь адаптирует универсальные и безличные деньги к многообразию социальных связей и ролей, не меняя их сути. Это подтверждается фактами взаимной конвертации разных видов «множественных денег»: нередко криминальные доходы превращаются в «моральные деньги», будучи потраченными на благотворительность, в «домашние» или в «сентиментальные» деньги, если на них живут или их дарят, что тоже не редкость. Гораздо очевиднее трудность и даже невозможность полной редукции социальных отношений в денежные отражена в противопоставлении натуральных и денежных льгот незащищенным слоям населения. Столь активный протест российских пенсионеров против монетаризации льгот связан не только с фактическими материальными потерями ряда категорий, но с неприятием значительными слоями населения самого факта перевода очевидно социальных натуральных форм помощи в отчужденные и безличные денежные формы. Существуют социальные ниши, проникновение денег в которые оказывается очевидно деструктивным и воспринимается как шокирующее и аморальное: например любовь, брак, семья, государственная и воинская служба. Деньги обнаруживают свойство отчуждать собственно социальную и культурную мотивацию и, таким образом, парализовать волю человека. Парадоксально, но страсть к накоплению делает человека неспособным к полноценной хозяйственной и предпринимательской деятельности.
Он стремится не к включению в экономический оборот, а напротив, к выходу из него и к выводу за пределы производительной экономики денег. В деньгах ему видится не средство обмена, а иная, отчужденная ипостась своей собственной личности, которую необходимо сохранять, ибо ее потеря означает и потерю себя, смысла и сути своего существования. Когда деньги из статичного сокровища превращаются в динамичный капитал и человек открывает для себя их главную тайну — способность к самовозрастанию, параллельно способность денег отчуждать личность также приобретает новое измерение и качество, связанное с нежеланием вывести их из оборота, поскольку любая потраченная на непродуктивные — культурные, социальные, благотворительные и т.п. — цели мелочь влечет за собой и потерю той прибыли, которую она потенциально могла бы принести. Поэтому «экономический человек», занятый рациональным увеличением капитала, оказывается лишенным подлинного социального и куль турного измерения, делегирует свои личностные свойства деньгам. Эту особенность денег-капитала основательно исследовал К. Маркс: «Политическая экономия, эта наука о богатстве, есть в то же время наука о самоотречении, о лишениях, о бережливости, и она действительно доходит до того, что учит человека сберегать даже потребность в чистом воздухе или физическом движении... Ее основной тезис — самоотречение, отказ от жизни и от всех человеческих потребностей. Чем меньше ты ешь, пьешь, чем меньше покупаешь книг, чем реже ходишь в театр, на балы, в кафе, чем меньше ты думаешь, любишь, теоретизируешь, поешь, рисуешь, фехтуешь и т.д., чем больше ты сберегаешь, тем больше становится твое сокровище, не подтачиваемое ни молью, ни червем, — твой капитал. Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчуждаемая жизнь, тем больше ты накапливаешь своей отчужденной сущности»28. К. Маркс называет деньги «отчужденной мощью человечества», потому что деньги выхолащивают подлинное социальное содержание отношений людей, превращая их в отношения денег-символов, а не реальных людей с их интересами и потребностями: «То, что я есмь и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью...
Деньги являются высшим благом, значит, хорош и их владелец... И разве я, который с помощью денег способен получить все, чего жаждет человеческое сердце, разве я не обладаю всеми человеческими способностями?»29. Деньги способны интегрировать людей в общество, связывать их друг с другом, одновременно освобождая от личных зависимостей. Однако эта интеграция и свобода особого рода: они основаны на отчуждении. В традиционных социумах, где люди взаимодействуют на основе межличностных форм социальных связей, сохраняют свою значимость социальные, культурные, нравственные характеристики личности. Отношения хозяина и работников, даже наемных, определяются не только деньгами как формой оплаты труда, но и принципами общей идентичности, личной зависимости и личной ответственности, ощущением принадлежности к одному и тому же народу, религиозной общностью и т.д. Участники экономической жизни связаны множеством нитей, и деньги являются лишь одной из них. Денежные обязательства имеют особое значение, но и другие отношения нельзя сбросить со счетов. Они часто оказываются помехой для развития и универсализации товарно-денежных связей, привнося в них такие «чуждые» резоны, как чувство родства и общности, сострадание, страх перед осуждением людей и карой Божьей. Даже если эти резоны не заставляют искателей наживы быть разборчивыми в способах обогащения, то, по крайней мере, заставляют их испытывать угрызения совести и чувство собственной моральной неполноценности. Деньги не знают ни родства, ни национальной, культурной, конфессиональной общности. Даваемая деньгами свобода — это свобода «пустого» знака, который годится для чего угодно, потому что сам не несет в себе ничего определенного. Таким образом, поддерживаемые деньгами связи, если они не ограничены, отчуждают все остальные. Там, куда они вторгаются, не остается места для любви (брак по расчету оказывается предпочтительнее брака по любви), дружбы (известно, что если хочешь иметь друга, не давай ему денег), верности и чести (покупаются чиновники, стражи закона, военные...). Деньги разрушают традиционные формы общности людей — семью, сословное общество, государство, этнос и т.д. Вторгаясь во все эти общности, деньги освобождают людей «от вороха обычаев, обаяния символов»30, раскалывая их просто на тех, у кого много денег, и тех, у кого их нет. Независимо от семейных, сословных, государственных, этнических и прочих различий люди идентифицируются по количеству денег в кошельке или на банковском счете. В дополнение к отчуждению, деньги обладают свойством противопоставлять людей друг другу, сеять недоверие и враждебность. Речь идет не только о зависти неимущих к тем, кто имеет большие деньги. С. Московичи отмечает, что удовлетворение нажитым определяется только соотношением с тем, что потерял другой31. Людям, преуспевающим в накоплении денег, свойственно не только испытывать чувство превосходства над теми, кто не обладает подобными способностями, но и оправдывать свой успех, приписывая обираемым неудачникам разные негативные качества — глупость, трусость, нерасторопность, лень и т.п. Углубление социального расслоения в российском обществе в постсоветский период сопровождалось дискредитацией тех, кто оказался «не способным вписаться» в новые реалии, т.е. не научился делать деньги. Успешные сограждане не удовлетворились тем, что сумели прибрать к рукам «экономический капитал». Им понадобилось завладеть и «символическим капиталом», лишив бедных права на уважение и самоуважение, достоинство, статус. Co своей стороны, бедные редко верят в то, что богатство является плодом высоких личностных качеств и талантов и, в свою очередь, демонизируют богатых, приписывая им жестокость, скупость, высокомерие. Замыкается порочный круг отчуждения и ненависти, в основе которого лежат деньги. Деньги вторгаются в картину мира, привнося в нее отчуждение от базовых онтологических и аксиологических связей. Они доводят до логического завершения начатое античной сократической традицией разделение субъекта и объекта, формируют дистанцию между человеком и космосом и позволяют субъекту произвольно давать оценки объектам: Московичи утверждает, что деньги — наш Сократ, дающий ответы на вопросы своих учеников о сущности вещей32. Иерархия ценностей подчиняется не непосредственным бытийным, моральным, культурным, социальным и прочим потребностям людей, а выстраивается в соответствии со стоимостью, т.е. с денежным эквивалентом, вещей, с тем, сколько за них готовы заплатить. Отделяя человека от вещей-объектов, деньги отделяют его и от собственных желаний, собственных целей и устремлений. То, что кажется естественным и неотъемлемым от личности в парадигме со- циоклуьтурных моральных оценок, отчуждается от человека через деньги, которые диктуют уже само право желать или не желать. Из сказанного можно сделать интересный вывод: будучи универсальным эквивалентом всех ценностей, деньги являются средством для достижения практически любой цели, какую только может поставить перед собой человек в современном обществе. Г. Зиммель подчеркивает, что принцип экономии усилий переворачивает телеологическую цепочку, заставляя сосредотачиваться не на цели как таковой, а, прежде всего, на средствах33. Деньги, превратившись из простого механизма достижения цели в саму цель, подменяют собой весь процесс мотивации. Стремящийся к знаниям, к творчеству или к власти, к активности или к покою, к семейному благополучию или к развлечениям, при всем мыслимом разнообразии возможных целей и мотивов, сначала должен позаботиться о деньгах. В условиях абсолютного господства денежных отношений все потребности и желания людей могут быть удовлетворены, а все цели достигнуты лишь при помощи денег. Значит, деньги (точнее их отсутствие) делают устремления людей бессмысленными, или наоборот, наличие денег превращает в свершившуюся реальность то, что не вытекает из подлинных способностей и возможностей человека, или даже противоречит им: «Деньги — как внешнее, проистекающее не из человека как человека и не из человеческого общества как общества всеобщее средство и способность превращать представление в действительность, а действительность в простое представление»34. Деньги, являясь абсолютным средством, становятся и абсолютной целью, лишая все другие цели их самостоятельной ценности и значимости35. В этом еще одно подтверждение того, что «множественность» денег (В. Зелизер) лишь маскирует, но не снимает их безличную, универсальную и отчуждающую сущность, которая первична по отношению к разнообразию источников и целевых назначений денег. Раскрывая процесс отчуждения деньгами ценностной мотивации человеческого поведения, Г. Зиммель дает возможность заглянуть в глубинный механизм превращения денег из простого средства обмена в предмет самых пламенных и роковых страстей, причину трагедий, мотив преступлений и подлостей, которые совершаются на протяжении всей человеческой истории ради обладания ими. Универсальность денег как средства достижения любых целей, реализации любых желаний делает их столь притягательными, что создает иллюзию оправданности предательства любых ценностей и идеалов во имя будущей доступности любых ценностей и гипотетической возможности реализовать любые идеалы. Создается роковая иллюзия, будто деньги представляют собой столь значимую цель, что для их стяжания возможны все, в том числе и абсолютно аморальные, антигуманные, антиобщественные средства. Неограниченная экспансия денег не просто отделяет человека от вещей и предметного космоса, она отделяют его и от аксиологического универсума, лишая его самодостаточности. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» К. Маркс указывает, что сила денег устанавливать связи между различными вещами и людьми «кроется в их сущности, как отчужденной, отчуждающей и отчуждающейся родовой сущности человека»36 (курсив мой — Н.З.). Согласно К. Марксу, деньги представляют собой от чуждение в процессе, в динамике, постоянном переносе на все те социальные отношения, которые порождают денежный обмен и сами постепенно втягиваются в его сферу. Так развивается денежный фетишизм. Его суть в том, что социальные отношения подменяются движением денег. Во всяком случае, люди начинают воспринимать их собственные социальные связи и отношения сквозь призму денег: «именно эта законченная форма товарного мира — его денежная форма — скрывает за вещами общественный характер частных работ, а следовательно, и общественные отношения частных работников, вместо того чтобы раскрыть эти отношения во всей чистоте»37. Природа денежного фетишизма сродни религиозному, при котором также «продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами...»: «общественное отношение производителей к совокупному труду представляется им находящимся вне их общественным отношением вещей.... (Товарная форма) — лишь определенное общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещам»38. С. Московичи вслед за Г. Зиммелем отмечает, что чем более общий характер принимают деньги, «выходя за пределы самих себя» и превращаясь в универсальную меру всех вещей и средство достижения всех целей, тем больше они становятся похожими на всемогущее божество: «Всемогущество денег роднит их с представлением о Боге»39. Они вытесняют из сознания людей прежнюю веру и прежних богов: «Да, параллельно с отливом и атрофией старого религиозного монотеизма гипертрофируется новый монетарный монотеизм. Своей гипертрофированной властью он обращает мир в свою веру и показывает путь спасения людей»40. С моральной точки зрения, с позиций представления о презумпции высшего духовного начала экспансия денег в этом направлении представляется наиболее шокирующей. Здесь они отчуждают человека от самого глубокого и подлинного смысла его бытия, подменяя идею спасения души как абсолютной самореализации личности простым расширением социальных возможностей и доступностью любых целей. Реализующийся в религиозном спасении верующий стремится к преодолению греховного в себе, к очищению, самосовершенствованию в соответствии с высшими идеалами, к праведному образу жизни. Реализующийся через всевластие денег индивид, во-первых, ради обладания ими, как правило, вынужден переступать через моральные запреты и совершать греховные поступки, оправдывая их денежной рациональностью. Во-вторых, даваемые большими деньгами власть, новые экономические и социальные возможности, комфорт и чувственные наслаждения и т.д. часто искушают самые низменные стороны человеческой натуры, во всяком случае, не предполагают их обуздания. На протяжении всей своей истории все конфессии и церкви стремились противопоставлять деньгам высшие духовные идеалы подчинить им, рационализировать страсть к стяжательству, «в борьбе между Иеговой и Золотым тельцом Бог выиграл все битвы, но в результате проиграл саму войну»41. Превращение денег в божество страшно тем, что оно подменяет и переворачивает главную смысложизненную интенцию личности: на место утверждения добродетели незаметно протаскивает терпимость к греху, оправдание зла, на место строгого императива совершенствования личности — вседозволенность. Деньги становятся важнейшим фактором отчуждения и в том смысле, который вкладывает в это понятие Э.Фромм: когда человек «не чувствует себя центром своего мира, движителем своих собственных действий, напротив, он находится во власти своих поступков и их последствий, подчиняется или даже поклоняется им»42. Он сам создает деньги в их современном виде, и сам же становится их рабом. Человек более не «мера всех вещей», он сам создал новую универсальную меру ценностей, которая вытеснила его реальные интересы из процесса оценки, заменив их абстрактным денежным исчислением. Прогрессирующее по мере универсализации рыночного обмена перенесение денежного измерения на все отношения к вещам и людям приводит к постепенному исчезновению из современной культуры соизмеримых человеку референтных систем: меряя все на деньги, общество утрачивает собственные смыслы. Полнота здорового мировосприятия, соединяющая абстрактное и конкретное видение, в современном рыночном обществе практически вытеснена односторонним абстрактным мировосприятием, игнорированием связей явлений «с их конкретностью и единственностью»43. Универсализация меновых отношений рыночного типа, регулируемых абстрактными деньгами, приводит к тому, что личности как участники отчужденных социальных отношений также теряют свою неповторимую индивидуальность и, по существу, становятся «ничто». Социальный характер «рыночной» ориентации «не развивает никакого особого специфического вида отношений, но сама изменчивость установок при этой ориентации и составляет ее единственное постоянное свойство... Превалирует не какая-то одна отдельно взятая установка, а пустота, которую можно скорейшим образом заполнить желаемым свойством»44. Наибольшим успехом пользуются не личности, обладающие ярковыраженной индивидуальностью, способностями, предполагающими самореализацию в какой-то определенной сфере, а те, кто как раз не имеет особых талантов, готовы приспосабливаться к «личностной конъюнктуре», быть такими, как требуют обстоятельства. Анализ отчуждения и господства денег в индустриальном обществе привел Э. Фромма к открытию произошедшей подмены личности ее символами и знаками: замене «быть» кем-либо, т.е. определить свою личностную самоидентичность, принять на себя ответственность за собственную судьбу, на императив «иметь». «Иметь» в интерпретации Э. Фромма означает обладать чем-либо — вещами, знаниями, социальными связями и т.д., ради подтверждения своего статуса45. Обладание не сопряжено с глубоким личным овладением своим достоянием, а предполагает его отчужденное использование в качестве знака. Французский социальный мыслитель Г. Дебор развил обнаруженную Э. Фроммом дихотомию, указав на то, что в современном постиндустриальном обществе «иметь» выродилось в «казаться». Это означает, что «всякая индивидуальная реальность становится социальной, непосредственно зависящей от общественной власти и ею же сфабрикованной»46. Уже не сам человек определяет свой образ жизни, что ему потреблять и чем обладать, а общество ему навязывает схемы социального, хозяйственного, потребительского и т.д., поведения. Таким образом, получает развитие утверждение К. Маркса и Г. Зим- меля о том, что в рыночном обществе деньги становятся условием возможности всех желаний. В современном обществе, где господствует денежный фетишизм и отчуждение, не просто требуются деньги для удовлетворения любых потребностей и желаний, а наличие денег позволяет возникать желаниям. Последнее обстоятельство оказывается весьма существенным: возникновение желания является социально обусловленным, включенным в социальные отношения, т.е. отчужденным, а не продуктом личностного развития. Как показал К. Маркс, капитал превращал в «ничто» рабочего, да и самого предпринимателя, поскольку отчуждал их «родовую», собственно человеческую сущность. Современные семиотические деньги-код превращают в «ничто» любого члена общества как потребителя. Он потребляет не реально полезные свойства вещей, а знаки в контексте кода сигни- фикации, предписанного ему как отчужденная, господствующая и довлеющая над ним внешняя сила. Ж. Бодрийяр утверждает, что «точно так же, как язык существует не из-за того, что якобы имеется индивидуальная потребность говорить..., а, наоборот, он дан вначале, но не как абсолютная и автономная система, а как современная структура обмена самого смысла, с которой связывается индивидуальная интенция речи, — точно так же «потребление» существует не потому, что есть объективная потребность потреблять, некая предельная нацеленность субъекта на предмет: внутри системы обмена существует социальное производство материала различий, кода значений и статусных ценностей, так что функциональность благ и индивидуальных потребностей затем уже подстраивается к этим фундаментальным структурным механизмам, рационализирует их и вытесняет»47. В новейший период мировой истории, называемый эпохой постмодерна, деньги выходят на новый уровень универсализации, окончательно становясь «семиотическими деньгами», пустым знаком, прямо и непосредственно не связанным даже со своей «естественной» стихией — хозяйственной жизнью, производством, обменом реальных ценностей. Главный парадокс современной стадии развития денег состоит в том, что они, сами будучи продуктом и механизмом экономического развития, отчуждаются от реальной экономики. Рост денежного богатства теперь вовсе не означает развитие реального производства и экономический рост, а может быть даже обратно пропорционален ему: виртуальные финансовые манипуляции, игры на валютных курсах приносят невиданные прибыли, но при этом оказываются гибельными для народного хозяйства и угрожающими благосостоянию людей в целых регионах мира («де фолты» британского фунта, азиатских валют, российского рубля в 1990-х годах, финансовый кризис, охвативший глобальную экономику в 2008 г., можно также признать результатом виртуализации финансов). Развал российской экономики производства после краха советской системы сопровождался накоплением редких даже по мировым масштабам спекулятивных капиталов и одновременно — катастрофическим падением доходов и уровня жизни подавляющего большинства населения. Деньги отныне могут самовоспроизводиться и умножаться независимо от хозяйственной реальности, финансовая игра — это просто игра цифр, знаков, слов. Из опосредствующей абстракции рыночного обмена деньги превращаются в автономный симулякр, не связанный ни с каким реальным обозначающим, а финансовые потоки становятся самодостаточной экономической реальностью, виртуальной экономикой, за которой не стоят процессы, происходящие в реальных секторах48. Из всех знаков, обращающихся в фазе экономического роста, деньги обращаются быстрее всего и несоизмеримы ни с чем другим. Поэтому желающие быстрой и легкой наживы обращаются именно к виртуальной экономике финансов. Накопление денег более вообще не связано ни с какой полезной деятельностью, поэтому оно никак не ограничено и в средствах. Деньги перестают быть продуктом предпринимательства и утрачивают привязку к какой-либо социальной или культурной среде. В условиях глобализации обладание деньгами становится не просто отчужденной формой социальных связей и культурных ценностей, но позволяет человеку встать над обществом, над культурой, над цивилизацией. Обладающий деньгами человек глобального мира завершает диалектической круг снятия традиционных и модернизированных социокультурных качеств и приходит к «доосевому» состоянию кочевника, ни с чем и ни с кем не связанного долгом, ответственностью, любовью и свободно перемещающегося туда, где легче и обильнее добыча и доступнее блага и наслаждения. Семиотические деньги предстают как набор знаков, что позволило Г. Дебору рассматривать связь между ними тем особым состоянием современного общества, которое он назвал «обществом спектакля». Главная отличительная особенность этого состояния заключается в том, что общественные отношения между людьми теперь «опосредованы образами»49. Виртуальные деньги как один из бесчисленных образов разыгрывают свой «спектакль», за которым мы наблюдаем, теряя при этом связь с реальной действительностью. Большинство людей в условиях кризиса с тревогой отслеживает курсы валют и котировки ценных бумаг, но очень мало кто способен связать их с процессами в реальной экономике. Господство денег становится полным и тотальным, они воплощают отчужденные социальные отношения, которые затем становятся бессодержательным, пустым знаком, вырождаются в пустую кажимость. Знаки начинают господствовать над реальностью, вместо того, чтобы отражать ее содержание и смысл: «завершившееся отрицание человека берет под свой контроль всю полноту человеческого существования»50. Отрыв денег от реальной экономики, а экономического развития от социальных отношений приводит к отчуждению уже собственно экономической мотивации в том ее виде, в котором она определяла развитие хозяйства на протяжении всей истории, в том числе и реальные производство товаров и рынок. Находя свой эквивалент в деньгах, реальные экономические процессы отчуждаются в знаки. Они не имеют уже более никакой детерминации, кроме собственной отчужденной формы. Так и для большинства современных людей их хозяйственная активность обусловлена не экономическими, а, по сути, знаковыми потребностями: необходимо не столько что-то производить, сколько «зарабатывать на жизнь»; не столько занимать реальное место в разделении труда в силу склонностей к конкретной профессии, сколько «где-то работать», чтобы «быть полноценным членом общества». Ж. Бодрийяр: «Подобный труд не является производительным в исходном смысле слова: это не более чем зеркальное отражение общества, его воображаемое, его фантастический принцип реальности»51. Производство, реальная экономика также теряет объективную внеэкономическую мотивацию и детерминацию, т.е. перестает быть обусловлено теми или иными реальными потребностями человека или общества, теряет соизмеримый человеку смысл. Оно развивается по своим имманентным законам и повинуется собственной логике, подчиняется собственным потребностям. Диспропорция между производством и платежеспособным спросом на готовую продукцию приводит к кризисам реальной экономики, между образующими «мыльные пузыри» виртуальными деньгами и реальными экономическими процессами — к финансовым кризисам. Один из важнейших парадоксов современного общества, на который указывает Ж. Бодрийяр, в том, что именно с концом производства, с утратой им социальной и любой другой детерминации, оно вступает в стадию невиданного ранее экономического роста. У его истоков — кейнсианская революция, превратившая потребление из ограниченного и подчиненного производству в равную ему по значимости сферу. Оно превратилось в способ поддержания производства, управляемый и моделируемый в соответствии с чисто экономической, а не практической, социальной, человеческой необходимостью. Производитель предлагает не то, что нужно потребителю, а то, что ему выгодно производить. Потребитель отныне получает не то, что ему нужно, а то, что предлагается, а точнее — агрессивно навязывается. С этого момента и замкнулся круг, превративший социально детерминированное хозяйство в имманентно детерминированную экономику, безразличную к социальным задачам. Самодостаточность экономического роста ведет к тому, что в масштабах человечества он не означает реального хозяйственного прогресса, повышения уровня и качества жизни людей, уменьшения бедности, безработицы, сокращения разрыва между доходами бедных и богатых и т.д. Еще одним проявлением «виртуализации» и «семиотизации» денег в современном обществе являются электронные деньги в виде дебетовых и кредитных пластиковых карт, электронных кошельков и т.п., позволяющих осуществлять расчеты, не прибегая к наличным. Поэтому вообще можно поставить под вопрос «множественность денег» в том смысле, который вложила в это понятие В. Зелизер, исследующая «социальные» деньги, специализированные по форме («бухгалтерия жестяных банок», когда деньги, предназначенные на разные цели, физически по-разному маркируются, например кладутся в разные места). 2.3.
<< | >>
Источник: Зарубина Н.Н.. Деньги как социокультурный феномен Монография. 2011

Еще по теме Деньги как фактор дезинтеграции и катализатор отчуждения:

  1. ВЛИЯНИЕ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ КУЛЬТУРЫ НА МОТИВАЦИЮ РАБОТНИКА
  2. Деньги как фактор дезинтеграции и катализатор отчуждения
Яндекс.Метрика